Клео смотрела на лужу.

— Полночь, — сказала она. — Сейчас дроу уводят Хранительницу вниз, по своим ступеням под Слезой. Королева сказала: судить её будет Подземье.

Я вспомнила Морриса у подножия лестницы под холмом: «Тени здесь слушают одну Бездну». Тени Дэвиана ушли от него там в первую же минуту.

Я смотрела в темноту, куда убежала Розалин, и молчала.

Под утро Клео подняла меня за локоть.

— Лекари говорят: на рассвете он встанет. Встанет — пойдёт к тебе. Жди там, где он будет тебя искать.

Я открываю дверь.

Он стоит на пороге. Белая рубашка лекарей расстёгнута до пояса, на левом плече под ней повязка с бурым пятном, правая ладонь замотана, пальцы левой блестят от мази. Ступни у него красные от камня и льда. Тени лежат у него на плечах, и по черноте бегут золотые нити. Золото светится. Свет ложится на косяк, на мои босые пальцы, на порог, где столько ночей ждали его тени.

Рубец на груди тонкий и светлый. Инея на нём нет.

— Ты стучишь в свою дверь, — говорю я.

— Хотел, чтобы ты открыла сама.

— Лекари тебя отпустили?

— Лекари велели лежать до полудня. — Он переступает порог. — Я лежал на их льду до рассвета. Лёд растаял. Я встал.

— Босиком.

— Сапоги я оставил им. Это забрал.

Он разжимает левый кулак. На ладони лежат мои ключи на брелоке с котом. Под ними белеют старые круглые ожоги с бородками, а у основания большого пальца, рядом с полумесяцем моего укуса, розовеет свежий.

— Ты нёс их в кулаке через весь Двор.

— Нагрудный карман остался на рубашке. Рубашку с меня срезали лекари.

Он кладёт ключи на стол у окна. Они звякают о дерево. Кот ложится мордой вверх.

Я подхожу и бью его забинтованным кулаком в грудь. Ладонь под бинтом вспыхивает болью.

— Ты упал, — говорю я. — Упал мне на колени и замолчал. На сутки.

Он ловит мой кулак и прижимает его к рубцу. Рубец тёплый. Весь, от ключицы до рёбер, и под ключицей тоже.

— Молчал лёд, — говорит он. — Я лежал под ним и слушал тебя. Ты звала.

— Сутки звала.

— Я слышал каждый раз. Лёд держал крепче.

Под рёбрами у меня бьются два сердца, моё и его. Его сбивается чаще.

— Сядь, — говорю я.

Он поднимает бровь.

— Сядь, Мастер.

Он садится в кресло у жаровни. Тени стекают с его плеч на пол и ползут ко мне по камню.

Я наливаю воду из кувшина в медный таз и ставлю его на угли. Пока вода греется, я разматываю бинты. Кожа под ними красная, в волдырях. Порез поперёк правой ладони, от мизинца к большому пальцу, затянулся бурой коркой. Дэвиан рычит.

— Твои руки.

— Мои. Сиди.

— Тебе больно. Я это слышу.

— Тебе тоже. Поделим.

Я снимаю таз с углей краем рубашки, ставлю у его ног и опускаюсь на колени.

Он задерживает дыхание. Я слышу это под рёбрами.

Я беру его левую ступню в ладони. Она ледяная. На подошве ссадины, по пятке тянется царапина: он шёл босиком по льду коридоров от лечебницы до своей двери. Я лью воду из горсти. Он выдыхает сквозь зубы. Тени обвивают мне запястья и лежат там тихо, и золото в них тёплое.

— Мастер Теней сидит в кресле, — говорит он хрипло, — а Кровь Первых моет ему ноги. Двор бы посмотрел.

— Пусть смотрит.

Я мою вторую ступню. Пальцы у него длинные, на большом белеет старый шрам. Я целую его. Дэвиан хватается за подлокотники.

— Ева.

— Сиди.

Потом я встаю и снимаю с него рубашку. Он поднимает руки и морщится от плеча. Повязку я отмачиваю водой и снимаю виток за витком. Под ней дыра от стрелы, лекари стянули её чёрной нитью. Кожа вокруг вздулась и горит под пальцами. Я промываю края тряпицей. Он смотрит на меня снизу вверх и молчит.

Правую ладонь я разматываю последней. Порез идёт поперёк, от мизинца к большому пальцу. У меня порез на той же ладони и по той же линии.

— Лунный нож, — говорит он.

— Осколок.

Я кладу свою ладонь на его. Порез ложится на порез. Он шипит, и по связи ко мне приходит его боль, а следом за болью другое, горячее и низкое, и уходит мне вниз.

Я мою его шрамы по одному: след ножа Летнего Двора на боку, след стрелы светлых, ожог-звёздочку, сбитые костяшки, полумесяц моего укуса, ожоги от ключей и красную полосу на левых рёбрах, где столько дней лежала моя юбка. Тряпица темнеет от его крови и светлеет в тазу.

Потом я веду ладонью по рубцу, от ключицы через грудь до рёбер. Рубец тёплый. Я наклоняюсь и целую начало, под ключицей, где три века жил лёд, а с рассветного Совета сидела клятва. Кожа там горячая под губами.

Дэвиан вздрагивает всем телом.

— Тёплый, — говорю я ему.

— Твой, — говорит он.

Я остаюсь перед ним на коленях, но теперь только затем, чтобы он не видел, как дрожат мои обожжённые руки.

— Ева.

— Сиди, Мастер. Сегодня я сама решаю, когда тебе можно встать.

Он осторожно берёт меня за плечи и помогает подняться. Мы добираемся до кровати, не отпуская друг друга. Он целует мои забинтованные ладони, замечает синяк на запястье и царапины на плече.

— Мои, — говорит он.

— Твои. Я держала.

Дэвиан прижимается ко мне лбом. На щеке у меня появляется тёплая капля. Он плачет — без стыда, даже не пытаясь отвернуться.

— Что? — шепчу я.

— Всего слишком много. И тебя, и тепла. Триста лет я мёрз.

Я касаюсь его тёплого рубца.

— Я люблю тебя, — говорит он.

— Повтори.

— Я люблю тебя. Привыкай.

Связь распахивается до самого дна, и оттуда приходит женский голос — колыбельная из Слезы, бабушкина мелодия. Между строками она зовёт мальчика у двери из чёрного камня. Я слышу имя целиком.

— Саэрек, — говорю я.

Все тени в комнате вспыхивают золотом, освещая старую карту и ключи на столе. Он вскидывает голову, узнавая в звуке что-то старше своего нынешнего имени.

«Авелин», — отзывается его голос внутри меня.

Золото в тенях бледнеет и светится ровно. Он берёт мою правую руку и целует порез. Потом поворачивает ко мне свою левую ладонь и показывает полумесяц под большим пальцем.

— Двор под фонарём, — говорит он. — Ты шла домой с ключами в кулаке. Я вышел из тени, и ты укусила меня вот сюда. До крови.

Он проводит моим пальцем по шраму.

— Я же говорил, что запомню тебя.

— Я решила, что это угроза.

— Тогда я и сам так решил.

Я смеюсь. Он слушает мой смех и молчит, а потом трётся щекой о мою ладонь.

— Скажи его ещё раз, — говорит он. — Имя.

— Потом.

— Ты сказала фэйри «потом».

— Я наземница. Нам можно.

— Я тебе это припомню.

— Попробуй.

Потом мы ложимся, и он засыпает первым, на спине, с моей ладонью на рубце. Тени ложатся по краю кровати. Я лежу и прислушиваюсь к биению его сердца у себя под рёбрами. Оно бьётся ровно.

Когда в окне светлеет снег, в дверь снова стучат.

Дэвиан открывает глаза. Тени стекают с кровати и встают у порога. Я натягиваю его рубашку, белую, лекарскую, с бурым пятном на плече, и иду к двери босиком.

На пороге стоит Розалин.

Серую повязку она сняла. Волосы у неё светлые, до плеч. Подол мокрый. Серебряные кольца на запястьях она крутит пальцами. Глаза у неё красные, и смотрит она мне прямо в лицо, первый раз с той ночи в северной башне.

— Я могу говорить, — говорит она. — Обо всём.

Она сглатывает.

— И первое, что я скажу: одну из них госпожа Слезе не отдала. Её увезли на юг. Живой.

Глава 34

Ева

Мои ключи лежат на столе между нами. Дэвиан говорит, что откроет мне путь домой.

— Сегодня, — говорит он. — Или в любой день, какой ты назовёшь.

Он сидит напротив, в чёрной рубашке, застёгнутой до горла. Плечо под ней перевязано заново. Тени лежат у него за спиной на спинке стула, и золото в них светится слабо.

Розалин ушла недавно. Её кружка с водой стоит у края стола полная.

Говорила она долго. Сидела на краешке стула, крутила кольца на запястьях, и каждое слово выходило у неё с трудом, через горло, отвыкшее от всего, кроме воды и платья.