Не замечаю, как пролетает время и вечером меня возвращают в покои и запирают.

Покои снова пусты. Но в углах лежат тени, и одна из них уже знакома мне. Я даже начинаю к ней привыкать.

Ладно.

Раз он смотрит на меня через своих тварей — я дам ему, на что смотреть.

Я иду к окну. Синие жилы под потолком гаснут одна за другой, комнату затапливает вечер, и в этом вечере тени делаются смелее.

Я поднимаю руки к волосам.

Медленно вынимаю шпильки, которые утром вплела Розалин. Распускаю косу прядь за прядью. Встряхиваю головой, и волосы падают по спине. Я знаю, что делаю. Веду ладонью вверх по шее — туда, где вчера он держал два пальца на моём пульсе и грел их о мою кровь. Задерживаю руку там же, где держал он.

Тени по стенам вздрагивают.

Они стягиваются гуще, наливаются чернотой, подаются ко мне со всех углов разом. Воздух в комнате густеет.

Я скашиваю глаза на запястье.

Зимняя ткань манжеты темнеет до графита. Выдаёт меня. Я злюсь на ткань, на себя, на то, что мне это нравится. Мне это нравится. Знать, что холодный Мастер Теней держит взгляд на мне против собственной воли, — сладко.

Где-то за стенами, за тремя слоями чёрного камня, что-то коротко трещит.

Я улыбаюсь темноте.

Дверь открывается без стука.

Входит тот, кто вчера смеялся у колонны. Каспиан. Светлые волосы забраны в хвост, чёрное с серебром, и на губах улыбка человека, который всю жизнь получает желаемое. В руках — тёмная бутыль и два кубка.

— Мне велено за тобой присмотреть, — говорит он и ставит кубки на край запретного стола, сдвинув ножи локтем. — Но, между нами, пришёл я сам. Умираю от любопытства.

— И что же тебе любопытно? — спрашиваю.

— Ты. — Он разливает вино. Оно пахнет специями и чем-то ягодным. — Женщина, из-за которой наш Мастер впервые за триста лет сломал строй собственных теней. На такое стоит взглянуть вблизи.

Он протягивает мне кубок. Я беру его, но не спешу пить.

Этот типаж я знаю. Он говорит много, слушает мало и обожает собственный голос. Таких я поила чаем в переговорных и вытягивала из них всё нужное, пока они считали, что очаровали меня.

Я делаю наивные глаза.

— А это правда так странно? Что тени пошли ко мне?

— Странно? — Каспиан фыркает и падает в кресло Дэвиана, закидывает ногу на подлокотник. — Это неслыханно.

Он пьёт и начинает говорить.

Рассказывает, что Двор гудит после Чаши. Старейшины заперлись и спорят третий день. Одни требуют провести Связывание немедленно, пока сосуд под рукой. Другие боятся до дрожи — Чаша ответила на мою кровь криво, багрянцем и инеем, а такое случилось впервые за всю память двора.

— Вариус рвётся связать тебя хоть сегодня, — говорит Каспиан и крутит кубок. — Старый упрямец. Но большинство держит его за локоть. Сама подумай: ты у нас одна такая. Последняя из всех. Испортят тебя ритуалом раньше срока — и роду конец.

Я смотрю так, будто понимаю, о чём он говорит. А на самом деле пытаюсь запомнить, чтобы позже подумать над этой информацией.

Меня оставят целой ровно до того часа, когда поймут, что я такое. А это понимание придёт к ним нескоро. Значит, у меня есть время.

— А сам Мастер? — спрашиваю небрежно, разглядывая вино. — Он-то чего хочет?

Каспиан смотрит на меня поверх кубка. В глазах смешинка.

— О, — тянет он. — Вот это вопрос куда интереснее. — Он подаётся вперёд. — Триста лет тени слушались Дэвиана с первого слова. Его рука, его воля. А теперь они ходят к тебе и его же приказы пускают мимо ушей. Он это прячет от всех. Но я знаю его дольше всех живых. Он в бешенстве. И он заворожён. Опасное сочетание, красавица.

Он допивает и встаёт.

— Совет тебе, — говорит он уже без улыбки. — Пока двор гадает, что ты, — ты в безопасности. Как только решат, что поняли, — тобой распорядятся. Тяни время. К этому у тебя, кажется, талант.

Он уходит. Забирает бутыль, оставляет мне кубок.

Славный болтун. Пусть приходит ещё.

Оставшись одна, я сажусь на край кровати.

Провожу пальцем под манжету левого рукава. Осколок на месте — узкий клин керамики в лоскуте, прижатый к запястью. Зимняя ткань греется от кожи и темнеет ровно там, где лежит лезвие, и эта же чернота его прячет. Клинок в пятне тепла углядит только тот, кто про него знает.

Я разглядываю кольцевой след на другом запястье — тёмную полосу, оставленную тенью. Смотрю в угол, где свернулась моя тварь.

Считаю то, что у меня есть.

Время — двор боится меня испортить. Тень, что идёт на мой голос и как будто голодна. Болтун в шёлке и серебре. Клинок под манжетой, о котором знаю я одна.

Зимняя ткань на запястьях светлеет до серебра.

Я зову тень. Она перетекает ко мне через всю комнату и ложится на руку тёплым витком.

Дэвиан

Я слежу за ней весь день и весь день презираю себя за это.

С рассвета я стою в дальней части башни, за тремя стенами от своих покоев, и смотрю на неё глазами теней. Так я работал три века. Так я читал послов и ловил шпионов Светлого Двора. Тени — мой инструмент, и я всегда держал инструмент отдельно от себя.

Сегодня инструмент показывает мне женщину, что распускает волосы у окна.

Я вижу, как она ведёт ладонью по шее — там, где вчера лежали мои пальцы. Вижу, как темнеет зимняя ткань на её запястьях. Вижу каждое её выверенное движение и в какой-то миг понимаю простую вещь.

Она делает это для меня.

Она знает про тени. Знает, что я смотрю. И она превратила мой надзор в представление, а меня — в зрителя, который платит за место собственной выдержкой.

Через камень до меня доходит её запах. Тёплое молоко, мёд, земля после дождя. В этом дворе, где всё дышит морозом и сталью, такой запах сводит с ума. Кончик языка подрагивает. В груди поднимается низкий звук.

Перо ломается в кулаке. Чернила текут по пальцам.

Я велю теням вернуться.

Тени остаются при ней.

Я велю ещё раз, вслух, и голос мой слышит караул за дверью.

Три века они ждали только моего слова. Одна смертная за короткий срок забрала у меня то, что слушалось меня триста лет.

Я отворачиваюсь от стены. И оставляю тени при ней — впервые за три века позволяю им ослушаться.

Пусть смотрят. Я тоже посмотрю.

Глава 7

Ева

Ещё с подушки я замечаю перемену на стене.

Карты в покоях Дэвиана висят встык, край к краю, и за два дня я выучила их порядок: побережье с рваной линией фьордов, горная гряда, перевалы, снова побережье. Сегодня ряд стал длиннее. У самого окна висит новая карта, и висит косо. Её левый угол задран на ширину пальца.

Я сажусь в постели и долго смотрю на этот угол.

Потом встаю и подхожу ближе. Руки держу за спиной.

Карта старая. Бумага пожелтела, на сгибах истёрлась до ворса, чернила выцвели в рыжину. Её чертила другая рука. Остальные карты проведены ровным нажимом, а здесь перо шло размашисто и заканчивало слова завитками.

Южный обрыв я узнаю сразу. На карте, что вчера лежала развёрнутой на столе, он проходил по самому краю, и край был подписан словом, которое я запомнила по форме букв: литера в начале высокая, две петли, хвост вниз. Старая карта шире. Она заходит за обрыв и тянется дальше на юг, и то же слово стоит на ней крупнее, посреди земли, где художник оставил бумагу чистой.

Я перевожу взгляд на стол.

Вчера Каспиан сдвинул ножи локтем, когда ставил кубки. Сейчас они снова лежат по длине, от короткого до почти меча, и промежутки между ними выверены до волоска. Кубок, который Каспиан оставил мне, исчез.

Значит, ночью Дэвиан приходил. Навёл порядок, повесил карту и ушёл. А я снова всё проспала.

Я возвращаюсь к стене и наклоняюсь к краю старой карты.

На бумаге темнеют отпечатки пальцев. Один у верхнего угла, два у нижнего, ещё один сбоку, там, где карта задрана. Они чёрные и свежие, а надписи вокруг давно порыжели. Ночью он брался за неё пальцами в чернилах, и брался снова и снова: снимал, всматривался, вешал обратно.