Он молчит. Потом протягивает руку через моё плечо и обводит кольцо искр пальцем над самым пергаментом.

— Кольцо, — говорит он. — Мои люди погибли у грибного круга, о котором поют смертные бабки.

До утра я бьюсь над вопросом «почему сейчас». Кольцо есть, дверь есть. Триста лет разведчики возвращаются живыми, а этой осенью гибнут один за другим. Я прошу у Дэвиана даты, он называет их по памяти, и я пишу их углём у каждой искры. Я смотрю на них, пока цифры не расплываются. Что-то в них мне знакомо и ускользает.

К утру свеча оплывает до блюдца. Я встаю с колен. Ноги затекли, я опираюсь ладонями о стену, и под пальцами у меня кривая карта и даты углём.

Дэвиан встаёт за моей спиной так близко, что я чувствую холод его дыхания. Пальцы ложатся на край карты рядом с моими.

— Причина, — говорит он. — До Совета час.

Я веду пальцем по датам. Между ними вдруг проступает закономерность.

И я вижу.

Четыре месяца. Все искры зажглись за четыре месяца.

— Дэвиан. За сколько ты привёл девяносто одну?

Дэвиан выпрямляется за моей спиной. Я слышу, как он затаивает дыхание.

— За четыре месяца.

— Тарн погиб в ночь на двенадцатое. Совет в ту ночь объявлял, что кого-то вернули?

Он молчит.

— Тридцать первую, — говорит он.

— Ильве. Двадцать шестое.

— Сорок четвёртую.

— Близнецы. Третье.

Он молчит дольше.

— Пятьдесят девятую.

Я называю дату за датой, и он отвечает номером, без запинки. Когда речь заходит о Тарне, Ильве и близнецах, его лицо становится жёстче. Погибли его разведчики. Судьбу доставленных женщин он до сих пор не считал своим делом.

За каждой искрой стоит одна такая ночь. В каждую из них Совет объявлял: «Её вернули туда, откуда она пришла». И в каждую у южного кольца погибал его разведчик.

Я веду пальцем дальше, внутрь кольца, и касаюсь пустоты.

Оконное стекло белеет: от его середины расходится кольцо инея, и зубцов на нём ровно столько, сколько искр на карте. Далеко внизу гудит Чаша. Гул идёт через камень мне в ладони, в колени, в зубы.

Дэвиан отдёргивает руки.

Я оборачиваюсь. Он стоит поодаль и смотрит на мою ладонь на карте. Лицо у него белое. Злость его я видела, голод видела. Страх вижу впервые, и боится он за меня.

— Убери руку, — говорит он тихо.

Я убираю. Иней на стекле тает, гул внизу стихает.

— Вот твоя причина, — говорю я, и голос у меня дрожит. — Я и есть твоя причина.

На рассветном Совете я снова стою в круге. Рукава сами остаются серебряными: после этой ночи я чувствую только холод.

Дэвиан говорит правду. Он всегда говорит правду и всегда выбирает, какую.

— Сосуд отвечает югу, — говорит он. — Этой ночью от её прикосновения к старой карте гудела Чаша. Хранители это слышали. Сосуд надо изучить у истоков.

— У каких истоков? — Вариус подаётся вперёд.

— Там, куда указывает карта короля.

О двери он молчит. О датах тоже.

Вариус открывает рот, но Морвен поднимает ладонь.

— Мудрая мера, — говорит она. — Связывание назначено на Долгую ночь. Пусть Мастер Теней поклянётся вернуть сосуд к Чаше к полуночи Долгой ночи, и пусть едет.

Старейшины кивают один за другим.

— Сосуд выводят, — объявляет седой старейшина. — Клятву Совету дают без смертных.

Клео берёт меня за локоть. У дверей я оборачиваюсь. Дэвиан стоит в круге, где минуту назад стояла я, и смотрит мне вслед без улыбки.

Двери закрываются.

Дэвиан

Я клянусь трижды.

— Я верну сосуд к Чаше к полуночи Долгой ночи.

Холод ложится мне под ключицу, в начало рубца.

— Я верну сосуд к Чаше к полуночи Долгой ночи.

Холод сползает по рубцу ближе к сердцу.

— Я верну сосуд к Чаше к полуночи Долгой ночи.

Холод останавливается и ждёт. Если полночь Долгой ночи застанет её вдали от Чаши, иней пройдёт по рубцу оставшийся путь.

Чтобы удержать её, я клянусь её отдать.

Я мог отказаться. Тогда Совет оставил бы Еву здесь, а Вариус снова потребовал бы её себе. Морвен прекрасно понимала, что выбора у меня почти нет.

Морвен кивает. Улыбка у неё усталая.

— Езжай с миром, Мастер.

Вариус смотрит в сторону. Сосуд он сегодня упустил, зато получил клятву, а клятву он ценит выше.

Я выхожу из зала. Ева ждёт в коридоре у окна, рядом Клео. Ева оборачивается ко мне и улыбается, и рукава у неё темнеют от плеч. Для неё этим утром мы выиграли.

Я помню те ночи по донесениям. В ночь, когда погиб Тарн, Совет объявил о тридцать первой. Наутро мне сказали: «Её вернули туда, откуда она пришла». Лгать фэйри запрещает кровь, и я услышал в этих словах дорогу домой. Теперь ясно: в те же ночи у южного обрыва погибали мои люди. А Еву ждёт та же Чаша.

Формулу мёртвых я знаю столько, сколько себя помню: «Все вышли из Чаши и все в неё вернутся». Я слышал её после каждой доставки, но не спрашивал, что Совет делает со смертными. Это не было моей заботой. Теперь её произнесут над Евой, если я не найду выход.

Девяносто одну я передал Совету и ушёл. Девяносто вторую поклялся вернуть. Только теперь это Ева — и я намерен найти способ, чтобы она осталась жива.

Она думает, что мы едем на юг искать королеву. Я везу её по кругу — обратно к Чаше.

С этой ночи я не позволю себе её целовать. Поцелуй — это обещание, а обещать ей мне нечего.

Глава 11

Ева

На третий день метели Мастер Теней снимает рубашку и говорит, что это приказ.

— Приказ, — повторяю я. Губы онемели, и «р» выходит смазанным.

— Мой. Тебе. — Он бросает рубашку на камень. — Раздевайся.

Мы сидим в пещере под скальным навесом. Клео нашла её по старому кострищу у входа и ушла проверить окрестности. Здесь, в глубине, сухо и темно, снаружи метёт, а меня трясёт так, что стучат зубы.

Выехали мы втроём, на рассвете после Совета. Розалин успела сунуть мне в сумку шерстяные чулки и сказать о воде: «Вода на юге злая, госпожа. Пейте только из своей фляги». Остальное сказала Клео у ворот: холмы открываются в ночь Самайна, и мы успеем, если повезёт с погодой.

— Самайн? — переспросила я. — У нас это Хэллоуин. Дети наряжаются чудовищами и ходят по соседям за конфетами.

— Какими чудовищами? — спросила Клео.

— Вами.

Клео засмеялась — впервые. Смех вышел короткий: она тут же проглотила его и пришпорила лошадь. Дэвиан обернулся ко мне через плечо, и уголок рта у него дрогнул.

На первом привале я спросила, чем он купил Совет.

— Ночью у карты, — сказал он.

Только перед ответом он молчал ровно столько, чтобы я заметила паузу. Я решила, что он устал.

На второй день я спросила, что будет, когда мы найдём королеву.

— Король получит союз.

— А я?

Он подтягивал подпругу дольше, чем нужно.

— Ты поедешь со мной.

Куда — он умолчал, и я решила, что он сам ещё думает.

Метель налетела к вечеру первого дня и с тех пор метёт без передышки. Дорога растягивается, Самайн уже завтра ночью, и запаса у нас больше нет.

Зимняя ткань у меня чёрная вся: рукава, лиф, подол. Она темнеет там, где во мне жар, а сейчас весь мой жар уходит через неё в метель. Дэвиан смотрит на чёрный подол без улыбки. Улыбаться он перестал вместе с метелью.

— Мокрая ткань тянет тепло, — говорит он. — Снимай.

Пальцы онемели. Я дёргаю шнуровку и только затягиваю узел. Дэвиан отводит мои руки и режет шнуровку ножом. Платье падает к ногам, следом он стягивает с меня мокрую насквозь сорочку. Я стою перед ним голая. Стыдно мне будет потом, если выживу.

Он садится на плащ, тянет меня к себе на колени и прижимает к голой груди. Тени поднимаются у него со спины и смыкаются над нами. Под ними темно, и метель остаётся снаружи.

Кожа у него сперва холодная. Меня спасает от холода сама Зима; в этом мире всё устроено наоборот. Потом у меня под грудью ровно бьётся его сердце, и кожа теплеет. Он растирает мне спину, лопатки, позвоночник сверху донизу. Растирает бёдра. Обхватывает ступни и держит, пока пальцы на ногах снова чувствуют боль.