— Это мой дом. Весь, какой у меня остался. Береги.

Пальцы под моими вздрагивают. Он смотрит на свёрток, потом на меня. Голос у него ровный.

— Я привёл к Чаше девяносто одну, — говорит он. — Тогда мне не было дела до их судьбы. Ты видела стену и знаешь, что делал Совет. — Костяшки на свёртке белеют. — Но тебя я не позволю принести в жертву, пока у меня есть хоть один способ помешать.

— Тогда найди этот способ, — говорю я. — Иди сюда.

Я беру его за ворот рубашки и тяну к себе.

Он наклоняется. Я жду губ, а он опускается передо мной на колени.

В каждом стекле вокруг нас Дэвиан стоит передо мной на коленях: волосы забраны назад, рубашка чёрная, на голени повязка. Мастер Теней Зимнего Двора на полу у моих ног.

Он кладёт свёрток на пол, поднимает руки к моим бёдрам и ждёт.

— Можно? — спрашивает он.

— Смотри мне в глаза, — говорю я. — И снимай.

Он медленно тянет мою рубашку вверх. Зимняя ткань потемнела до графитового — от ворота до подола. Я поднимаю руки, рубашка падает на пол, и я стою перед ним голая, спиной к обсидиану.

Стекло ледяное. Лопатки вздрагивают от холода, а кожа спереди горит там, куда он смотрит.

Он долго вдыхает у моего живота.

— Молоко и мёд, — говорит он в мою кожу, и голос у него темнеет. — Тебя я узнаю с закрытыми глазами.

Его губы идут ниже. Холодные пальцы раздвигают мне колени, ожоги на ладони царапают внутреннюю сторону бедра, и у меня перехватывает дыхание.

Он урчит. Низкий звук отдаётся внизу живота, и колени слабеют. Он держит меня за бёдра, прижимает к стене и тянет время.

Я вплетаю пальцы ему в волосы и тяну за них, направляю его.

— Ты… — Голос у меня срывается.

— Я, — соглашается он и целует внутреннюю сторону бедра.

Клыки у него удлиняются и задевают кожу. Я вздрагиваю всем телом, и он урчит снова, довольный.

Он возвращается — медленно, жадно — и снова останавливается за мгновение до края. Потом ещё раз. В стекле напротив я вижу своё лицо: рот открыт, глаза мутные, пальцы в его волосах. Мои отражения во всех стёклах выгибаются от стены.

Наконец я сдаюсь.

— Дэвиан. Пожалуйста.

Он поднимает глаза. Они чёрные целиком и влажно блестят.

— Ещё раз.

— Пожалуйста.

Тогда он доводит меня до края. Я кричу.

Ноги у меня подкашиваются. Он ловит меня за бёдра, встаёт и несёт к кровати. Меня трясёт. Он облизывает губы и смотрит на меня сверху, и глаза у него голодные.

— Стены здесь толстые? — спрашиваю я, когда ко мне возвращается голос.

— Стеклянные.

Уголок рта у него ползёт вверх. Это первая его усмешка за утро.

— Моррис возьмёт с меня за это сказку.

— Тогда кричи громче! Пусть будет за что.

Он кладёт меня на спину и стягивает с себя рубашку. Я тянусь к рубцу у него на груди, и он перехватывает мою руку у самой ключицы.

— Потом, — говорит он.

Он полностью раздевается. Я приподнимаюсь и вдыхаю у его шеи ночной холод и мокрую хвою. Тот же холод я вдыхаю с его волос и с простыни подо мной. В обсидиане над кроватью я вижу его спину, белые полосы старых шрамов на ней и свои колени по обе стороны от его бёдер.

Он опускается на меня. Кожа у него холодная, а там, где мы прижаты друг к другу, быстро теплеет. Он целует меня в губы, долго, и я чувствую на его языке свой вкус. Его ладонь накрывает мне грудь, большой палец обводит напряжённый сосок, и ожоги царапают кожу. Я выгибаюсь ему навстречу.

— Сейчас, — говорю я.

Он медлит, глядя мне в лицо. Я впиваюсь ногтями ему в плечи.

Я принимаю его, и он замирает на мгновение. Выгибаю спину, а из его груди вырывается рык.

— Смотри на меня, — говорю я.

Он смотрит, не отрывая от меня взгляда. Сначала движется медленно. Я замечаю, как вздрагивают его ресницы. Я ловлю это и в его лице, и в стекле над его плечом. На лице, которым он три века привык владеть в совершенстве, впервые проступают чувства. Я подаюсь бёдрами навстречу, тороплю его. Он кладёт ладонь мне на живот и прижимает меня к постели.

— Медленно, — говорит он. — Я жду этого с ночи под фонарём.

Тени выползают из-под подушки. Здесь они слушают одну Бездну, а ко мне приходят сами. Одна ложится на щиколотку, другая обвивает запястье, тянет его вверх, к изголовью, и останавливается. Ждёт.

У стены с картами он держал мои запястья над головой одной рукой. Я помню его хватку и осколок под манжетой.

Я поднимаю руки над головой.

Тени смыкаются у меня на запястьях. Они холодные. Дэвиан вздрагивает всем телом: тени передают ему мою дрожь, мой жар, пульс под ними.

— Ева, — выдыхает он.

Он целует меня глубоко и двигается быстрее. Кровать скрипит. Я обвиваю его ногами. Тени держат мои руки, и я ещё крепче прижимаюсь к нему. В обсидиане над нами его спина ходит под моими пятками, тени лежат у меня на запястьях, а моё лицо во всех стёклах просит одного: ещё.

Я приподнимаюсь и впервые кусаю его в плечо. Он рычит и вдавливает меня в постель.

Он урчит у моей шеи. Клыки касаются вены и замирают на ней.

— Скажи моё имя, — говорит он.

— Дэвиан.

— Громче.

Он меняет угол, и следующий толчок выбивает из меня воздух.

— Дэвиан!

— Ещё.

Я кричу его имя, и стены возвращают его со всех сторон моим голосом. Меня скручивает, бёдра сжимаются вокруг него, и тени на запястьях вздрагивают вместе со мной. Он достигает пика, рычит, уткнувшись мне в шею, и замирает.

Тени отпускают мои руки. Я обнимаю его, и пальцы находят у него на спине старые полосы шрамов.

Он утыкается лицом мне в шею. Дышит часто, и его дыхание обжигает мне кожу.

— Теперь я тебя никогда не отпущу, — говорит он.

Я глажу его по волосам. Стены ещё держат эхо, последнее «Дэвиан» гаснет где-то в углу над дверью.

— Стены всё запомнили, — говорю я.

— Пусть запоминают. — Он поднимает голову и смотрит на меня. Губы у него припухли, на плече темнеет след моих зубов.

Про клятву Совету я так и не спросила. Он взял всё и без вопроса.

Я засыпаю под его тяжестью.

Будит меня шорох бумаги.

За узким окном светлеют грибы в саду: здесь так начинается утро. Дэвиан сидит на краю кровати в одних штанах и держит записку светлых оборотом ко мне, где темнеют мои угольные просветы.

— Нашёл что-нибудь?

— Дочитал. — Он ведёт пальцем по строке. — «К королеве ведёт тень. К королеве войдёт та, чью кровь узнает Порог, и тот, кого она поведёт».

Я сажусь и подтягиваю простыню к груди.

— «Чью кровь узнает», — повторяю я. Моя кровь зажгла грибницу и открыла круг. — А «тот, кого она поведёт»?

Он поднимает на меня глаза.

— Первый час под холмом ты вела меня за руку.

— «Ведёт тень». — Я тычу пальцем в первую строку. — Ты Мастер Теней.

— Мои тени здесь слушают одну Бездну. — Он смотрит на тень у своей ступни. Она лежит головой к стене, к глубине. — И ведут они вниз.

— А Порог?

— То, через что переступают.

Палец у него лежит на этом слове дольше, чем на остальных. Я смотрю на палец, потом поднимаю глаза к стене напротив, к нашим отражениям.

Я сижу в простыне. Он сидит рядом с запиской. А за нами, в глубине стекла, там, где у отражения кончается спальня, стоит женщина.

На голове у неё корона из теней. Тени шевелятся. Она смотрит на нас.

Я оборачиваюсь. За нами гладкая стена и закрытая дверь.

Я смотрю в стекло снова. Женщина стоит на прежнем месте.

Потом она улыбается и исчезает.

Глава 17

Ева

Шрам у него на груди триста лет хранит холод, а под моими губами теплеет.

Но сначала я рассказываю ему про женщину в стекле.

— Корона из теней, — повторяет Дэвиан.

Он смотрит в обсидиан, туда, где она стояла. Стекло отражает нас двоих и закрытую дверь.

— Она улыбалась?

— Улыбалась.

— Тебе или мне?

— Нам.

Он кладёт записку на пол, рядом со свёртком чёрного шёлка. Тени у его ступней лежат на прежнем месте, головами к глубине.