У двери две стороны. Бабушка пела колыбельную по одну сторону. Женщина из его памяти пела её по другую. Я стою по эту.

Я разжимаю пальцы над Слезой.

— Пусть вернутся туда, откуда пришли, — говорю я.

Ключи падают в Слезу и уходят вглубь. Свет смыкается над ними. Слеза звенит долго, и звон уходит вниз, по ступеням под постаментом. Кот тонет последним, мордой вверх.

Дэвиан вздрагивает.

Эти слова он слышал после каждой из них: в зале Совета, над пустыми постелями, в извещениях на серебряной бумаге. «Её вернули туда, откуда она пришла».

— Раньше эти слова значили смерть, — глухо говорит он.

— А сегодня?

Он смотрит на Слезу, потом на меня, на мою пустую ладонь.

— Сегодня ты свободна. И стоишь здесь.

Он сжимает левую ладонь, где белеют ожоги от ключей. Ладонь у него пустая.

Тогда я нарочно, медленно, глядя ему в глаза, говорю:

— Спасибо.

Тени у него на плечах вскидываются.

— Ты сказала фэйри «спасибо», — говорит он тихо.

— Нарочно. Теперь я тебе должна. Этот долг я тебе дарю.

— Подарок обязывает.

— Знаю. Пусть обязывает.

Он берёт моё лицо в ладони. Ожоги от моих ключей ложатся мне на щёку.

— Я буду взыскивать его всю жизнь, — говорит он.

— Это обещание?

— Да.

Он целует меня у Слезы, при дроу у ступеней, при солнце в окнах. Тени поднимаются с его плеч, обвивают нас обоих, и золото в них разгорается. Рукава у меня темнеют до плеч, и пусть темнеют.

Вечером на столе в его покоях пусто.

Я сижу у Дэвиана на коленях, в кресле у жаровни, где на рассвете мыла ему ноги. Окно приоткрыто, в щель тянет снегом. Он разматывает бинт у меня на правой ладони, виток за витком, и целует порез. Потом каждый волдырь по отдельности.

— Ты мне должна, — говорит он, прижавшись губами к моей ладони.

— Целый долг. Я помню.

— Ещё «потом». Имя.

— «Потом» ещё впереди.

— Наступит. — Он прикусывает мне палец. — Я терпелив.

— Ты? Ты сбежал от лекарей босиком.

— До рассвета я терпел.

Я смеюсь, уткнувшись лицом ему в волосы. Под рёбрами у меня его сердце бьётся ровно.

В щель окна влетает искра.

Она проносится над жаровней, садится на стол, туда, где утром лежали мои ключи, и разворачивается в лист. Внизу листа темнеет печать.

Тени Дэвиана вскидываются. Он ссаживает меня с колен, подходит к столу и читает, заложив руки за спину.

— Тёмный Двор, — говорит он. — Риодан созывает Зиму, Тьму и Подземье на общий совет. Завтра в полдень, у Слезы.

— Подземье тоже?

— Подземье ответило «да».

Он стоит у стола долго. Свет жаровни ложится ему на скулу, на рубец в вороте, тонкий и светлый. Потом он поворачивается ко мне. Тени у него на плечах горят золотом, и в черноте его глаз золото тоже.

— Завтра при всех, — говорит он, — я сделаю то, чего Мастер Теней ещё ни разу не делал.

Глава 35

Ева

Мастер Теней стоит передо мной на коленях при трёх Дворах, и только Каспиан в зале смеётся.

Он хохочет на скамье у стены, держится за перевязанный бок, охает и хохочет снова. Розалин бьёт его локтем в здоровый бок. Каспиан утирает глаза.

— Триста лет, — выдавливает он. — Триста лет я ждал этого дня. Рози, запоминай. Будешь рассказывать детям.

Розалин краснеет до ушей и снова бьёт его.

Остальной зал молчит.

Минуту назад Риодан, Тёмный Король, открыл совет одной фразой: «Три Двора собрались говорить о войне». Дэвиан шагнул из-за моего плеча и попросил слова первым. Вышел на середину зала, к Слезе, повернулся ко мне и опустился на колени на лёд.

Теперь на него смотрят все. Зима за длинным столом: Кайрен во главе, Лира у его плеча, старейшины и пустые кресла. Тьма у окна: Риодан и его воины в чёрном. Подземье у Слезы: Дайрон в короне из чёрного металла и Киррас рядом с ним. Корона из теней шевелится у неё над косами, ворот глухой. Моррис сидит на ступенях под прозрачным постаментом и грызёт яблоко.

Платье на мне из тёмно-зелёной шерсти. Зимнюю ткань я утром сложила в сундук. Обычная шерсть не изменит цвета, что бы ни вытворяли тени у моих ног.

— Я, Мастер Теней Зимнего Двора, — говорит Дэвиан, и голос его слышен во всём зале, — при Зиме, при Тьме и при Подземье называю себя пленником Евы с Земли. Мои тени — её. Я — её. Ключи она вчера бросила в Слезу. Значит, это навсегда.

Тени стекают с его плеч, ползут по льду и ложатся мне на сапоги. Золото в них горит.

Дайрон поднимает бровь.

— Клятвы фэйри я люблю, — говорит он. — Эта — лучшая из всех, что я слышал.

Киррас стоит рядом со мной. Она наклоняет голову к моему плечу.

— Всё, землячка, — говорит она тихо, по-нашему. — Теперь он твой с потрохами.

Мне жарко до самых ушей.

Кайрен смотрит на своего Мастера из-за стола.

— Мастер служит Зиме, — говорит он.

— Служу, мой король. Из плена.

— Тогда пусть пленник приходит с докладом вовремя.

Лира смеётся в рукав. Каспиан снова сгибается пополам.

Я подхожу к Дэвиану. Он стоит на коленях и смотрит на меня снизу вверх, и в черноте его глаз золото. Я беру его за подбородок. Кожа у него прохладная, пальцы у меня горячие.

— Встань, пленник.

— Это приказ?

— Приказ.

Он встаёт. Я тяну его к себе за ворот и говорю его теням одно слово, тихо:

— Ко мне.

Тени поднимаются с моих сапог, все разом, и обвивают мне запястья, плечи, талию. Золото в них разгорается. Дэвиан смеётся. Весь зал видит, кого слушают тени Мастера.

— Теперь о войне, — говорит Риодан.

Голос у Тёмного Короля спокойный, и слова он тратит скупо.

— Эллиан потерял у ваших южных ворот войско, а уцелевшие сидят у Подземья. Он соберёт новое. Он ищет замок между мирами.

— Замок — это я, — говорит Киррас. Голос у неё низкий, с хрипотцой. — Ключи от своей клетки я держу у себя.

— А ключ — у Зимы, — говорит Риодан и смотрит на меня.

— Ключ ходит сам по себе, — говорю я. — Это записано в союзе.

Дайрон переводит на меня бледные глаза. Уголок рта у него дёргается.

Риодан смотрит на Киррас, потом на Дэвиана. Дэвиан выдерживает его взгляд и молчит. Киррас поворачивает голову и тоже коротко смотрит на Дэвиана. Дэвиан наклоняет голову. Под рёбрами у меня проходит его спокойствие, а за спокойствием стоит закрытая дверь. Дверь я оставляю закрытой.

— Зима в союзе, — говорит Кайрен.

— Тьма в союзе, — говорит Риодан.

Дайрон смотрит на Киррас.

— Подземье в союзе, — говорит она.

— Игра будет длинной, — говорит Дайрон.

Кайрен поворачивается к ступеням.

— Моррис из Дикого Племени. Зима и Подземье должны тебе. Назови цену.

Моррис доедает яблоко, кладёт огрызок на ступень и встаёт.

— Право ходить через Зиму и Подземье без пошлин. — Он показывает на меня жёлтым ногтем. — И сказку. От неё. Каждую Долгую ночь.

— Ты грозился «дороже», — говорю я.

— Сказки у тебя дорогие.

— Принято, — говорит Кайрен.

— Принято, — говорит Дайрон.

Потом Дворы говорят о бродах, о дозорах на юге и о том, где чьи войска встанут к весне. Я стою у Слезы. За ночь резчики вывели на ней первые имена, Анну и Кейт и тех, кто шёл за ними. Буквы ровные, и в каждой стоит свет. Я веду пальцем по первому имени. Лёд под пальцем холодный.

Когда разговор заходит о будущем Зимы, я подхожу к столу Кайрена. Киррас стоит рядом с Дайроном.

— В Подземье, у расколотой Чаши, мы нашли Корень Зимы, — говорю я. — Тогда он был скован льдом. А когда я открыла Слезу, я увидела его снова: лёд треснул, на тонком побеге раскрылась почка.

Кайрен отрывает взгляд от карты.

— Ты видела это отсюда?

— На мгновение. Будто сама оказалась у расколотой Чаши.

Киррас переводит взгляд с меня на Слезу.

— Значит, легенда не солгала. Корень пробуждается, когда Ключ открывает Порог по своей воле, а Подземье принимает проход. Тогда печать, сковавшая зимние роды, теряет силу.