— Девяносто первую звали Тесса, — сказала она. — Госпожа налила ей вина. Всем она наливала одно вино. Потом взяла у неё одну чашку крови и вылила в Слезу. Слеза выпила чашку и затихла.

Я вспомнила Зал Эха внизу, трещины из одной точки и последнюю, короче остальных.

— Под утро пришли светлые в серых плащах поверх золота. Госпожа сказала им: принцу нужна одна живая. Они завернули Тессу в плащ и унесли к южной калитке. Фонарь им несла я.

— Для чего принцу живая? — спросил Дэвиан.

— Госпожа держала моё имя, Мастер. Свои мысли она держала при себе.

Дэвиан долго молчал. Потом сказал:

— Тесса молчала всю дорогу. На переправе держала меня за рукав.

Розалин кивнула и поднялась.

— Мне позволили говорить о воде, — сказала она, — потому что воду носила я. После каждой ночи я несла к Слезе кувшин и отмывала лёд. В полдень соберётся Совет, и я скажу им всё и назову всех.

Теперь между нами одни ключи.

— Слеза открыта, — говорит Дэвиан. — Дорога, по которой я тебя привёл, тоже. Я проведу тебя тенью до твоего двора, до фонаря, до двери на седьмом этаже.

— А ты?

— Я вернусь сюда. Тесса у Эллиана. Она видела, как работала Слеза; принц может использовать её знания. Я выясню, зачем она ему нужна, прежде чем он доберётся до тебя.

Я беру со стола брелок с котом и кручу его в пальцах. Кот облез на ушах. Я купила его в переходе у метро за сто рублей.

— Ты всё решил.

— Решаешь ты. Я открываю дверь.

Над Двором бьёт полуденный колокол.

Я сгребаю ключи в ладонь, обожжённую, в свежем бинте, и прячу их под левую манжету, туда, где жил осколок. Платье на мне из зимней ткани, серебряное, его утром принесла Клео. Рукава серебряные. Пока.

— Отвечу после Совета, — говорю я.

Днём зал Совета светлый. Солнце падает в высокие окна и ложится на лёд пола, отмытый до блеска. Лунного ножа на полу больше нет. Слеза стоит на своём постаменте, постамент прозрачный, и в глубине под ним темнеют ступени из чёрного стекла. У ступеней стоят дроу с копьями и смотрят в зал.

Кресла Вариуса и Морвен пустуют, остальные старейшины сидят между ними.

Во главе стола сидит Кайрен. Лира стоит у его плеча. Каспиан полулежит на скамье у стены: бок перетянут, нос распух, под глазами синяки. Он видит меня и подмигивает. Клео стоит у двери, опирается на копьё и смотрит на старейшин так, что некоторые из них поправляют воротники.

Розалин стоит у Слезы. Руки у неё сцеплены на животе.

— Анна, — говорит она. — Ночь первого инея.

Голос у неё тихий, но в зале его слышно до последней скамьи.

— Кейт. Ночь, когда замёрз ров.

Имена идут одно за другим, и у каждого есть своя ночь.

— Мэгги, рыжая. В её ночь на южной границе погиб разведчик Тарн.

— Лусия. Она пела. В её ночь погибла Ильве.

Старейшина с косой до пояса опускает глаза.

— Ингрид. В её ночь погибли близнецы.

Розалин называет всех, каждое имя и каждую ночь. Солнце в окнах успевает сползти с пола на стену. Перед последним именем Розалин переводит дыхание.

— Тесса. Госпожа отдала Слезе одну чашку её крови. Саму Тессу увезли на юг. Живой. К принцу Светлого Двора.

В зале шелестят рукава.

— Полукровка может лгать, — говорит старейшина с косой.

— Может, — отвечает от двери Клео. — Хранительницу мы с Каспианом слышали сами. С первого «я».

— Я слышал всё, — говорит Каспиан со скамьи. — Нос мне разбили позже.

— Внизу, в Зале Эха, — говорю я, — камень трескался за каждую из них. Последняя трещина короче остальных. Слеза пила недолго.

Кайрен тяжело кладёт ладонь на стол.

— Приказы о сосудах приносила мне Хранительница, — говорит он. — Печать на каждом ставил я. Это знает Мастер. Теперь пусть знает Совет. Хранительницу судит Подземье. Зима на это согласилась. Дело закрыто.

Он поворачивает голову ко мне.

— Зима должна Крови Первых. Назови цену.

Я встаю. Рукава у меня серебряные. Я заставляю себя не выдавать волнения.

— Я всю жизнь торгуюсь, — говорю я. — Сегодня торгуюсь последний раз. Поэтому слушайте внимательно.

Каспиан со скамьи тихо стонет.

— Высеките на Слезе все имена, которые назвала Розалин. По порядку.

— Слеза — святыня Зимы, — говорит старейшина с косой. — Тысячу лет её касались одни ладони старейшин.

— Девяносто одну ночь её касалась кровь. Пусть Слеза помнит, чью.

Старейшина сжимает губы.

— Люди с Земли должны сами решать, где им жить и с кем оставаться. Никто больше не вправе похищать их, превращать в слуг, принуждать к браку или использовать в ритуалах. Король уже дал слово. Теперь я хочу, чтобы Совет подтвердил это решение.

Я выдерживаю паузу и продолжаю:

— И ещё. Объявите при всём Дворе, что я свободна.

— Но ты связана с Мастером теней, — замечает старейшина с серебряной цепью на груди.

— Потому что сама этого захотела. И остаюсь с ним по той же причине. Но это не значит, что он мной владеет.

Я смотрю на Розалин.

— И её тоже освободите. Вы вернули ей имя, но что толку, если она по-прежнему не может распоряжаться собственной жизнью?

— Ты требуешь слишком многого, — хмурится старейшина. — Речь уже не только о тебе.

— Я знаю. Поэтому и требую, чтобы вы освободили всех, кого удерживаете против воли.

Лира отворачивается, пряча улыбку в воротник.

Ладони ложатся на стол одна за другой. Старейшина с косой кладёт свою медленно и смотрит при этом на Слезу. Кайрен кладёт свою последней.

— Принято, — говорит он. — Имена будут на Слезе. Люди с Земли остаются на Земле. Ева с Земли свободна, и кровь её принадлежит ей. Розалин, служба твоя окончена. Иди куда хочешь.

Розалин стоит у Слезы и смотрит на свои руки. Потом идёт через весь зал, мимо старейшин, мимо стражи, мимо меня, к скамье у стены и опускается на колени рядом с Каспианом, берёт его руку в свои и прижимает к губам.

— Я тебя люблю, — впервые говорит она ему.

Каспиан смотрит на неё и молчит. Молчащим я вижу его впервые. Он сглатывает.

— Рози. Это о воде или о платье?

— О тебе.

Он смеётся, хватается за бок, ругается и смеётся снова. Потом притягивает её к себе здоровой рукой и целует при всём Совете. Старейшина с цепью отворачивается к окну.

В коридоре Клео догоняет меня, хромая, и суёт мне в руку короткий нож в чёрных ножнах, с костяной рукоятью.

— Это что?

— Нож. Из оружия у тебя одни зубы. — Она кивает на ножны. — Это не подарок. Просто одалживаю. Навсегда.

Я вешаю нож на пояс. Клео смотрит на него, потом на меня.

— Смертная, — говорит она.

— Подруга, — говорю я.

Клео дёргает углом рта.

— При Каспиане это слово держи при себе. Он будет смеяться неделю.

— Уже смеюсь! — кричит Каспиан из зала.

Когда зал пустеет, мы с Дэвианом остаёмся у Слезы.

Она стоит на прозрачном постаменте, круглая, ледяная, и в её глубине дрожит свет из окон. Завтра сюда придут резчики. Я кладу ладонь на холодный край. Скоро здесь будут все их имена.

Дэвиан стоит рядом. Тени у него на плечах лежат тихо.

— Девяносто одну я передал Совету по приказу, — говорит он. — А твою судьбу за тебя больше решать не стану. Захочешь домой — открою дорогу.

Он говорит это ровно. Под рёбрами у меня его сердце бьётся тяжело и медленно, и я понимаю, каких усилий ему стоит сохранять спокойствие.

Проведёт меня тенью до фонаря, до седьмого этажа, оставит у двери и вернётся сюда один.

— Не отпускай, — говорю я. — Я тебя люблю.

Он закрывает глаза.

Я достаю из-под манжеты ключи и раскладываю их на ладони: от двери на седьмом этаже, маленький от почтового ящика, где копятся счета за свет, от велосипедного замка, от бабушкиной дачи, где под окном веранды растёт сирень, таблетку домофона и кота.

Весь мой дом. Весь, какой у меня остался.

— Киррас спросила меня, держу ли я свои ключи, — говорю я.

— Что ты ответила?

— Промолчала. — Я сжимаю ключи в кулаке, и бородки впиваются в ожог. — Сейчас отвечу.