— Король спросил, почему этой ночью плакала Чаша, — говорит он.

— И почему?

— Из-за тебя.

Я спускаю ноги на пол, и камень студит ступни.

— Я всю ночь просидела у окна. До зала Совета отсюда полдворца и караул на каждой лестнице.

— Чаша слышит кровь, а твою она уже пробовала. — Он стягивает перчатки палец за пальцем. — Хранители нашли её в инее. По краю бежали солёные капли.

Чаша плакала. Пока я водила пальцем по его карте, а его тени выбирали меня, внизу, в зале Совета, Чаша плакала из-за меня. Узнаю я об этом последней. Похоже, о том, что творится с моей собственной кровью, я тоже узнаю последней.

— И что ты ответил королю?

— Правду.

— Всю?

Он улыбается. Эту улыбку я выучила за три недели: ею он встречает Совет, слуг и меня, когда разговор ему надоел.

— Ровно ту, о которой он спросил. — Перчатки летят на стол. — Одевайся. Вариус подал прошение Совету.

— О чём?

— О тебе.

Розалин молча затягивает на мне шнуровку. Сегодняшнее платье серое, расшитое серебряной нитью, с длинными рукавами и высоким воротом. Ткань холодит кожу. Я смотрю в зеркало. Рукава остаются серебряными. За три недели я научилась держать свои чувства при себе. По крайней мере, пока меня никто не провоцирует.

В зале Совета всё на прежних местах: девять кресел подковой на возвышении, а в середине, на ледяном постаменте, Чаша. Сегодня по её краю белеет иней, и на постаменте под ней застыли капли. Я отвожу от них глаза.

Меня ставят в круг, выбитый в полу. Дэвиан встаёт у меня за спиной, и холод от его груди доходит до моих лопаток.

Первым говорит седой старейшина из центрального кресла: он спрашивает Мастера Теней о надзоре. Дэвиан шагает ко мне, чтобы ответить, и правый рукав у меня темнеет от плеча до локтя.

На возвышении кто-то фыркает.

Дэвиан отступает — рукав светлеет. Старейшина спрашивает дальше, Дэвиан снова подходит, и темнеют оба. Скоро на мои рукава смотрит весь Совет, и я вместе с ним. Я злюсь на рукава, а от злости они темнеют ещё гуще. К концу допроса они графитовые до самых запястий, и весь Зимний Двор понимает, кто вызывает у меня такие чувства.

— Надзор, я вижу, плотный, — говорит женщина из третьего кресла справа, и по возвышению пробегает смешок.

Дэвиан кладёт ладонь мне на плечо, при всех, и ткань под его пальцами чернеет. Смешок гаснет.

— Слово короля, — говорит он, и улыбка с его лица уходит. — Эллиан, принц Светлого Двора, собирает армию. Мятежникам на южной границе он платит золотом. Его люди копают на старых руинах за южными холмами.

— Что они там ищут? — спрашивает седой старейшина.

— Король считает, что дорогу вниз. — Дэвиан выдерживает паузу. — Он поднял из хранилища легенду о Первой войне Дворов. Ту войну выиграла сторона, к которой из-под холмов вышли дроу.

По возвышению проходит шорох.

— А последние слухи с границы, — продолжает Дэвиан, — говорят, что дроу теперь правит смертная. Девушка из чужого мира.

Смертная из чужого мира. Я держу лицо. Где-то под этими холмами смертная носит корону, а мне выдали платье, по которому Двор читает мой пульс. Каждой своё.

— Сказки для смертных, — говорит Вариус.

Он сидит третьим слева, сухой, с узким ртом. На поясе у него висит лунный нож, тот самый, которым он резал мне палец над Чашей.

— Король тратит ночи на сказки, а сосуд тем временем портят. — Вариус поднимается. — Я требую сосуд себе по древнему праву. Старейшина забирает сосуд, если надзирающий не докажет, что тот нужен для дела короля. Мастер Теней держит её третью неделю. Что он доказал? Что умеет кусаться?

Он спускается с возвышения и идёт ко мне по льду. Сухие пальцы тянутся к моему правому запястью, туда, где под кружевом темнеют две точки от клыков Дэвиана. Хорошо, что к правому: под левой манжетой у меня осколок.

Тени поднимаются с пола между нами. Обе половины, его и моя, впервые со вчерашней ночи заодно. Они вырастают до подбородка Вариуса и густеют, и пальцы старейшины упираются в холодную тьму.

— Тронь её, — говорит Дэвиан у меня за спиной, — и докладывать королю будешь без руки.

Вариус отдёргивает руку. На кончиках его пальцев белеет иней.

— Лорд Вариус.

Голос у неё мягкий. Из кресла поднимается женщина с косой, уложенной короной. На первом Совете она вскочила первой, когда Чаша ответила мне багрянцем, а сегодня у неё появляется имя: леди Морвен, Хранительница Чаши.

— Право старейшины требует срока, — говорит Морвен. — Пусть Мастер Теней до рассвета докажет, что сосуд нужен королю. Промолчит до рассвета — и сосуд твой по закону. А закон ты любишь больше собственных рук.

Теперь смеются над ним. Вариус багровеет и возвращается к креслу.

Ладони Совета ложатся на подлокотники. Срок — до рассвета.

Морвен спускается ко мне сама. Вблизи у неё тёплые руки и морщинки в уголках глаз — первые морщины, которые я вижу у фэйри.

— Двор третью неделю делит тебя, дитя, — говорит она. — Пора кому-то подумать о твоих волосах.

Она вкладывает мне в ладонь гребень. Серебро тёплое от её руки. По спинке бежит морозный узор: ветки инея сходятся к середине и оставляют там круглый просвет. Я бы на месте резчика этот просвет залила. Он оставил его нарочно.

— Спа…

Пальцы Дэвиана сжимают мне плечо, и слово я проглатываю.

Морвен улыбается и возвращается к креслу.

В коридоре нас ждёт женщина на голову выше меня. Волосы у неё срезаны коротко, у висков почти под ноль, на поясе в ряд висят склянки, и в каждой своя муть. Она оглядывает меня, задерживается на рукавах — правый у локтя всё ещё графитовый — и поворачивается к Дэвиану.

— Это она?

— Клео, — говорит Дэвиан. — С этого часа ты при ней.

— Слабая смертная. — Клео говорит это ровно, без злобы, и от этого обиднее. — Сколько она продержится?

— Дольше тебя, — отвечаю я.

Клео поднимает бровь. Ответ ей нравится. Я — пока под вопросом.

— Яды, — Дэвиан кивает на склянки. — Маскировка. Ножи. Там, где надо убить тихо, Клео у меня лучшая.

— Отлично, — говорю я.

Клео разглядывает меня ещё секунду и встаёт у меня за левым плечом. Там она и стоит до вечера.

Каспиан приходит после полудня с кувшинами и кубками. Свой кубок Дэвиан ставит на подоконник полным, Клео пьёт у двери, глядя в коридор, а мне Каспиан наливает из другого кувшина. Там вода.

— Для тебя, звёздочка, только вода. Приказ.

— Чей?

Он кивает на Дэвиана, садится на край стола и закидывает светлый хвост за плечо. Чёрное с серебром ему идёт, и он это знает.

— Новость у меня мерзкая, так что пейте, — говорит он. — Сокольничий знает каждую нашу птицу по голосу. В ту ночь, когда Чаша впервые попробовала кровь нашей гостьи, с северной галереи ушла птица. С чужим голосом.

— И что? — спрашиваю я.

— Северная галерея открыта только девятерым, — говорит Дэвиан.

Каспиан крутит кубок в пальцах.

— Кто-то из Совета пишет на сторону. Девять фэйри, которым кровь запрещает ложь, и один из них прекрасно обходится молчанием.

Дэвиан молчит тоже. Его тени на полу медленно сползаются к моим ногам.

Вечером Розалин распускает мне волосы и берёт новый гребень. Зубья идут легко, серебряные кольца у неё на запястьях звякают в такт.

— Хороший гребень, — говорю я.

— Леди Морвен добрая, госпожа. — Розалин ведёт гребнем от макушки до лопаток и смотрит куда угодно, только мимо моих глаз. — Платье ваше к вечеру темнеет у плеча. Серебро здесь греется от чужих рук, госпожа.

Я ловлю её взгляд в зеркале. Розалин опускает ресницы.

— Мне позволено говорить о воде и о платье, — добавляет она.

Гребень она кладёт на столик зубьями вниз и уходит.

Ночью Дэвиан задувает свечи и ложится на свою половину кровати. Между нами остаётся полоска простыни. Он стережёт её каждую ночь, а я каждую ночь пробую её на прочность.