— Рози, — говорю я. — Кто держит твоё имя?

Розалин замирает у меня за спиной. В стекле я вижу её лицо: рот открыт, губы шевелятся.

— Вода, — говорит она. — Вода сегодня ледяная, госпожа. Её носят из северного колодца, а там… там…

Губы у неё белеют. Она дышит часто и мелко. Дальше воды её не пускает.

— Хорошо, — говорю я. — Тогда расскажи мне о платье.

Розалин всхлипывает. Слеза падает мне на голое плечо. Она поднимает руку и кончиками пальцев трогает гребень у меня в волосах. Трогает и отдёргивает руку.

— Серебро на этом платье греется от чужих рук, — шепчет она. — Оно слушает, госпожа.

Она опускается на колени и подкалывает подол, булавку за булавкой. Потом встаёт, кланяется и уходит, ни разу не подняв глаз.

Я стою посреди комнаты в чужом белом платье.

«Серебро здесь греется от чужих рук». Розалин сказала мне это в тот день, когда Морвен подарила мне гребень. Я решила тогда, что она говорит о зимней ткани.

Клео открывает рот.

Я прикладываю палец к губам.

Клео закрывает рот. Нож у неё в руке поворачивается остриём к двери.

Я вынимаю гребень из волос и несу к окну, к свету.

Серебро тёплое от моей головы. Морозный узор: ветки инея идут от краёв к середине и сходятся к круглому просвету. С осени я ношу его у виска и вижу ветки.

На первом курсе нас учили: смотри на то, что между линиями. Пустота — тоже рисунок. Лучшие логотипы прячут картинку в пустоте.

Я смотрю на просветы между ветками.

Они расходятся клиньями от круглой середины, узкие у центра и широкие у края. Пустота складывается в круг с лучами.

В солнце.

Та же печать, что на записке из кулака мёртвого светлого. Та же, что на белом вороте лорда Аэлира.

Я лезу в сумку. Жетон лучника лежит на дне, под запиской. Он серебряный, и ветки на нём тоже сходятся к просвету. Я поворачиваю его к свету, и вокруг круга проступают лучи из пустоты.

Клео подходит неслышно и смотрит через моё плечо. Потом идёт к сундуку у стены, достаёт шнур, и на шнуре звякают жетоны, снятые у круга. Она кладёт шнур на подоконник рядом с гребнем.

Узор один, и рука одна.

Клео поднимает на меня глаза. Губы у неё растягиваются, и я вижу зубы.

Я держу гребень на ладони и вспоминаю, где он слушал.

В обсидиановом доме, у меня в волосах, когда я рассказывала Дэвиану про бабушкину дачу и отдала ему настоящее имя. В тронном зале дроу, когда камень шептал это имя. На балу, когда Аэлир целовал мне руку и говорил: «Вы так похожи на неё». В конце бала Аэлир кланялся пустому трону и шептал мне моё настоящее имя.

Пленный светлый в туннеле на вопрос, кто дал им моё имя, ответил: «Тот, кто слышит её каждый день».

Я думала тогда о Дэвиане. Потом о Розалин.

Гребень подарила мне Морвен. Подарок обязывает. Вернуть его нельзя.

Я втыкаю гребень обратно в волосы, у левого виска, туда, где он сидит с осени.

— Красивый, — говорю я вслух. — Жалко будет потерять.

Клео медленно кивает и убирает шнур в сундук.

Платье для Связывания я снимаю сама.

Вечером я иду к гостям.

Он стоит у стены напротив двери Клео. Тени лежат на пороге поперёк, от косяка до косяка.

Я переступаю через них. Тени поднимаются и тянутся к моим щиколоткам.

— Уйдите.

Они отползают и снова ложатся на порог. Уходить совсем они отказываются.

Дэвиан смотрит на меня. Рубашка застёгнута до горла. Под ней белые ветки, и к вечеру их прибавилось: под ключицей у меня ноет сильнее, чем днём.

— Куда? — спрашивает он.

— К гостям.

Клео выходит следом и закрывает дверь.

— Клео, — говорит он.

— Я с ней, — отвечает Клео.

Я иду по галерее и до самого поворота держу спину прямой.

Морриса в северном крыле нет.

— На кухне, — говорит Клео. — С полудня обыгрывает конюхов в кости.

Шайра сидит у огня на низкой скамье, в вуали, перчатках и с глухим воротом. Чёрный клинок лежит у неё на коленях, в руке промасленная тряпка. Тряпка идёт вдоль лезвия от рукояти к острию, раз за разом.

— Можно? — спрашиваю я.

Шайра кивает, не поднимая головы.

Я сажусь на другой край скамьи. Клео остаётся у двери. Я вынимаю гребень и расчёсываю волосы, прядь за прядью, от макушки вниз. Серебро слушает каждый шорох.

Я напеваю.

Это бабушкина колыбельная. Бабушка пела её мне на даче, когда за окном шумели сосны, и пела со словами, на чужом языке, которого сама не понимала. «У нас в семье её пели всегда», — говорила она и гладила меня по голове. Слов я не помню. Мелодию помню до последней ноты.

Строка за строкой мелодия идёт ровно, Шайра водит тряпкой по клинку.

Потом я нарочно беру ноту ниже и фальшивлю.

Тряпка останавливается.

Шайра, не поднимая головы, напевает эту строку. Тихо, сквозь вуаль, на одном выдохе. Ноту она берёт там, где её брала бабушка.

Потом она замолкает. Пальцы в перчатке ложатся на ворот.

Гхола в обсидиановом доме спросил меня, что я вою. Моррис сказал, что от такой колыбельной сбежал бы из колыбели. Ни один из них эту песню не узнал.

Я расчёсываю следующую прядь. Гребень идёт ровно, рука тоже, я за этим слежу.

Я молчу. У меня в пальцах серебро, и оно слушает.

— Доброй ночи, — говорю я и встаю.

Шайра кивает огню.

На обратном пути Клео косится на меня.

— Зачем? — спрашивает она одними губами.

Я качаю головой.

Он стоит там же. Я снова переступаю через тени. На этот раз я молчу, и одна тень успевает тронуть мою щиколотку холодом и отпустить.

Ночью я лежу в кладовой Клео, на кровати с чёрным изголовьем, среди склянок с ядами. Платье для Связывания висит на крюке у двери и белеет в темноте. Гребень я оставила на столе у Клео, в соседней комнате.

Связь закрыта. Под рёбрами стучит одно сердце, моё.

Но его боль доходит, тупая, слева, под ключицей. Каждый раз, когда она подрастает, я ворочаюсь, и кровать скрипит.

В полночь Клео заглядывает ко мне, уже в плаще.

— Обход, — говорит она. — Запрись за мной.

Я встаю и задвигаю бронзовый засов. Возвращаюсь в кладовую, ложусь и смотрю в потолок.

Дэвиан

Петли на её двери бронзовые, засов тоже. Я смотрю на эти петли с вечера.

Мои тени лежат у неё на пороге. Я их туда не посылал. Они ушли от меня сами, когда за ней закрылась дверь, и легли поперёк, от косяка до косяка. Однажды осенью они уже так лежали: в ночь, когда раскололись и половина выбрала её.

Связь молчит.

С обряда её сердце стучит у меня под рёбрами каждую минуту. С полудня там пусто. Она закрыла связь со своей стороны. Ко мне от неё идёт одна пустота.

Мою боль она слышит. Это я знаю: каждый раз, когда иней подрастает, за дверью, в кладовой Клео, скрипит кровать.

Иней колет при каждом вдохе. К ночи ветки спустились на рёбра.

Вечером она переступала через мои тени. Сначала сказала им «уйдите». Потом промолчала, и одна тень успела коснуться её щиколотки. Весь вечер я снова и снова вспоминаю это мгновение.

В полночь Клео выходит в плаще. Проходя мимо, она останавливается.

— Мастер.

— Клео.

— Если собираешься умереть у этой двери, — говорит она, — умирай тихо. Ей надо выспаться.

Она уходит. Я стою.

Стоянием клятву не снимешь. Клятву Совету может снять тот, кто стоит над Советом.

— Лежите здесь, — говорю я теням.

Они и так лежат. Я иду к королю.

Кайрен не спит. Он сидит у огня в кресле с высокой спинкой, в простой рубашке, без короны. Лира сидит на подоконнике с книгой на коленях. Когда я вхожу, она закрывает книгу, смотрит на мою ладонь у груди и молчит.

— Этой осенью ты уже стучал ко мне ночью, — говорит Кайрен. — И вот снова.

— Уже зима, мой король.

Угол рта у него дёргается.

— Садись.

— Сначала вопросы. Вопрос за вопрос.

Кайрен долго смотрит на меня. В глазах у него отражается огонь.