— Я сказал, блокируйте их чертовы счета! Все до единого! — рычал он в трубку.

Его голос был ледяным, жестоким, незнакомым. Таким, каким он был в самые первые дни нашего знакомства, когда он приказывал уничтожить Вадима. В этом голосе не было ни капли той нежности, к которой я привыкла. — Плевать на издержки, юристы всё покроют! Если этот старый идиот Степанович продал ей свой пакет акций в обход нашего соглашения, мы немедленно, сегодня же ночью выкупим долю миноритариев любой ценой! Диана не получит кресло в совете директоров. Она не зайдет в мою компанию. Я уничтожу их обоих, выжгу с рынка! Выполнять!

Он сбросил вызов, едва не сломав телефон пополам, и залпом, как воду, выпил виски из стакана.

Я замерла в дверях, не смея пошевелиться. Мое сердце рухнуло вниз. Он уже знал. И Диана была права — это была грандиозная корпоративная война.

— Руслан? — тихо, с надрывом позвала я, делая неуверенный шаг вглубь комнаты.

Он резко, как от удара током, обернулся. Его лицо было мертвенно-бледным, скулы заострились. А глаза...

В его серых глазах снова стоял тот самый непроницаемый, вымораживающий, смертоносный лед. Та самая пуленепробиваемая, многотонная броня, которую мы так долго, по кусочкам, мучительно снимали долгими ночами, снова была на нем. Застегнута на все пуговицы. Залита бетоном. Передо мной снова стоял безжалостный миллиардер Багиров, не знающий ни жалости, ни слабости.

— Аня, — сухо, отрывисто, абсолютно по-деловому произнес он, со стуком ставя пустой стакан на стеклянный стол. — Завтра с самого утра мы удваиваем твою личную охрану. Марат переходит в твое круглосуточное распоряжение. Из пентхауса ты выезжаешь только в кофейню и обратно. Без отклонений от маршрута. Никаких прогулок. Никаких встреч с посторонними.

— Она приходила сегодня ко мне, — выпалила я, делая еще один шаг к нему.

Мне до одури хотелось преодолеть это расстояние, обнять его, дотронуться до его груди, почувствовать биение его сердца и убедиться, что он всё ещё мой Руслан, а не эта ледяная статуя. — Диана была в кофейне, Руслан. Она говорила страшные вещи.

Мышцы на лице Багирова судорожно дрогнули. В глазах на микросекунду мелькнула неконтролируемая ярость, но он не сделал ни единого шага мне навстречу. Он остался стоять на месте, возводя между нами невидимую стену.

— Я знаю, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. — Марат доложил мне. Это было мое упущение. Больше она к тебе не подойдет ближе чем на километр, я об этом позаботился.

Он обошел стол, стараясь держать дистанцию, словно я была источником радиации. — Это бизнес, Аня. Грязный, жестокий, беспринципный бизнес, в котором нет правил. Мое прошлое нанесло удар в спину, и я должен с ним разобраться единственным доступным мне способом. Не лезь в это. Просто сиди здесь, занимайся своей кофейней и делай в точности то, что я говорю. Это ради твоей же безопасности.

Его слова ударили меня наотмашь, с силой пощечины.

Он не искал у меня поддержки. Он не пытался развеять те сомнения, которые Диана посеяла в моей душе. Он снова, одним махом, отодвинул меня далеко за линию фронта, превратив в хрупкую, бесполезную фарфоровую статуэтку, которую нужно запереть в бронированном сейфе, пока взрослые решают настоящие проблемы. Он отнял у меня право голоса, право быть его партнером.

— Я твоя невеста, Руслан, а не заложница! И не инвентарь, который нужно прятать в сейф! — мой голос предательски дрогнул и сорвался на крик, слезы жгли глаза. — Поговори со мной! Она сказала, что я — просто твой PR-проект! Что ты используешь меня для сделки!

— Мне плевать, что она сказала! — внезапно, оглушительно рявкнул он.

Этот звук, полный дикой, загнанной ярости, эхом отразился от высоких потолков пентхауса. Багиров тяжело задышал, сжимая руки в кулаки так, что трещали суставы. Он смотрел на меня так, словно хотел стереть в порошок всё вокруг, включая самого себя.

— Диана моя персональная, катастрофическая ошибка, Аня! — прорычал он. — И я сам ее исправлю! Я сам выжгу эту опухоль из своей жизни! А ты...

Он замолчал, судорожно сглотнув, словно слова застряли у него в горле. Его взгляд заметался, избегая моего. — А ты просто не мешай мне сейчас, ладно? Не путайся под ногами со своими эмоциями, когда на кону стоит всё, что я строил десять лет.

Он резко отвернулся, подошел к бару и снова щедро плеснул себе виски, закрывшись от меня непроницаемой, глухой, многотонной стеной отчуждения.

Я стояла посреди гостиной, смотрела на его широкую, напряженную спину и чувствовала, как ледяной, могильный холод медленно заползает мне под кожу, парализуя волю.

Диана вернулась не просто за компанией или акциями. Она вернулась, чтобы доказать мне, что я никогда не стану для него равным партнером. Что я лишь временное увлечение, светлая игрушка для темного человека. И, кажется, Руслан, движимый своими страхами и желанием всё контролировать, сам начал ей в этом активно помогать.

Глава 20. Стеклянный купол

Дни слились в одну бесконечную, вязкую, непроглядно-серую полосу, напоминающую грязный талый снег под колесами машин. Двухуровневый пентхаус в Москва-Сити, который еще несколько дней назад, после нашего сумасшедшего примирения и его предложения, казался мне самым теплым, самым безопасным и родным местом на всей планете, теперь снова мутировал. Он превратился в элитную, продуваемую сквозняками одиночную камеру с панорамным видом на задыхающуюся в пробках столицу. Стеклянный купол, из которого откачали весь кислород.

Руслан сдержал свое слово, брошенное в приступе ярости: он не просто усилил, он удвоил мою охрану.

Теперь за мной неотступно, как привязанный, следовал не только невозмутимый Марат, но и еще двое невероятно крепких, молчаливых парней в строгих темных костюмах с наушниками-гарнитурами в ушах. Они сканировали каждого посетителя кофейни так, словно это был наемный убийца. Мой ежедневный маршрут ограничивался строго двумя, до тошноты заученными точками: подземный охраняемый паркинг нашего небоскреба и служебный вход моей кофейни «Черный перец и ваниль» на Патриарших прудах. Любые отклонения от маршрута, попытки заехать в магазин или просто пройтись пешком по переулку пресекались Маратом жестко и безапелляционно.

Но самым страшным, самым невыносимым в этой новой реальности было вовсе не отсутствие свободы передвижения или чужие взгляды в спину.

Самым страшным было то, что Багиров исчез.

Нет, физически он возвращался домой, но это происходило глубоко за полночь, когда Москва уже спала мертвым сном. Я лежала в нашей огромной постели, глядя в темный потолок, и просыпалась от едва слышного, сухого щелчка входной двери на первом этаже. Я ждала, затаив дыхание, что он поднимется по лестнице, скинет пиджак, ляжет рядом и просто обнимет меня, прогоняя этот липкий, ледяной кошмар.

Но шагов на лестнице не было.

Я накидывала шелковый халат, путаясь в его полах дрожащими руками, на цыпочках спускалась вниз по парящим стеклянным ступеням и видела лишь узкую, безжалостную полоску желтого света под массивной дверью его домашнего кабинета. Он ночевал там. На жестком кожаном диване, не снимая рабочей рубашки и не расслабляя галстука.

Я стояла под этой дверью, прижимаясь лбом к холодному дереву, слышала его тяжелые вздохи, стук клавиш ноутбука или приглушенный голос во время ночных конференц-колов с азиатскими партнерами. Но я не смела войти. Он сам возвел между нами эту глухую, непробиваемую стену.

Утром, когда я, так и не уснув толком, выходила из спальни, его уже не было. На кухонном острове из черного мрамора меня ждала лишь пустая фарфоровая чашка со следами кофейной гущи от невероятно крепкого, двойного эспрессо. И тишина.

Та самая ледяная, многотонная броня холодного, безжалостного миллиардера, которую мы так отчаянно, так мучительно и бережно снимали все эти недели, снова была на нем. Залита бетоном. Стянута стальными тросами.