Я сбросила халат, стараясь не привлекать внимания, скользнула под тяжелое пуховое одеяло на самый край гигантской кровати и замерла, стараясь даже не дышать и не скрипеть матрасом. До Руслана оставалось добрых два метра свободного пространства, но я всё равно чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела.

Тишина в комнате была такой густой, что в ней можно было топор вешать. Слышно было лишь потрескивание дров в камине гостиной.

— Спите? — его голос прозвучал низко, хрипло, разбивая эту тишину вдребезги.

— Нет, — я повернула голову на подушке, глядя на его темный силуэт на фоне окна. — Пытаюсь понять.

— Что именно? — он сделал глоток виски, не оборачиваясь.

— Как вы выдерживаете это каждый день. Эту жизнь. Эти бесконечные маски, фальшивые комплименты, улыбки тем, кого вы, вероятно, глубоко презираете... Это же невыносимо. Вы постоянно как на войне. Вы никому не верите.

Руслан медленно отвернулся от окна. Он подошел к тумбочке, со стуком отставил недопитый стакан и сел на свою половину кровати, прямо поверх одеяла. В полумраке, освещаемом лишь тусклым светом ночника, его лицо казалось высеченным из камня. Резкие тени подчеркивали усталость, залегшую в уголках глаз.

— Это цена, которую приходится платить за независимость, Анна, — его голос был ровным, лишенным эмоций, но в нем сквозила сталь. — Когда-то давно я решил, что больше никто и никогда не будет указывать мне, как жить, что делать и кого любить. Ни обстоятельства, ни другие люди. А для того, чтобы купить такую абсолютную независимость в нашем мире, нужны власть и деньги. Очень много денег. И если для их приумножения нужно пару часов поулыбаться идиотам — я буду улыбаться.

Я слушала его, и мне вдруг стало до одури грустно. Я приподнялась на локте, глядя на этого всесильного мужчину, который был заперт в собственной золотой клетке, куда более тесной, чем та, в которую он поместил меня.

— А как же... что-то настоящее? — тихо спросила я, удивляясь собственной смелости. В темноте слова давались легче. — Без контрактов. Без выгоды. Без поиска скрытого смысла в каждом слове. Неужели вам никогда не хотелось просто... доверять кому-то? Знать, что кто-то рядом с вами не из-за ваших миллиардов?

Он долго молчал. Он повернул голову и посмотрел на меня тяжелым, нечитаемым взглядом. В этом взгляде была бездна, в которую было страшно заглядывать.

— Доверие — это непозволительная роскошь, которую я не могу себе позволить, Аня, — он впервые назвал меня по имени так... мягко. Без официального «Анна». — Последний раз, когда я позволил себе поверить человеку, открыл ему спину и отдал ключи от своей жизни... это стоило мне почти всего, что у меня было. И речь сейчас не только о деньгах и активах компании. Речь о том, что после этого внутри ничего не остается. Только выжженная земля.

В его ровном, сухом голосе на долю секунды проскользнула такая тихая, но такая застарелая, глубокая боль, что у меня перехватило дыхание. Идеальная броня миллиардера треснула, обнажив под собой живого, израненного человека. Человека, который, как и я, пережил предательство, но его раны были гораздо глубже.

Я забыла про страх, про наши правила и про то, что на мне почти нет одежды. Я движима была только одним первобытным порывом — поддержать его.

Я чуть придвинулась ближе по огромной кровати, сокращая разделяющую нас пропасть. Моя рука сама потянулась вперед, и пальцы робко, невесомо дотронулись до его напряженного плеча. Мышцы под тонкой тканью рубашки были твердыми, как гранит.

— Расскажите мне, — прошептала я.

Он вздрогнул от моего прикосновения, словно от удара током, но не отстранился. Руслан посмотрел на мою руку, лежащую на его плече, а затем перевел взгляд на мое лицо. Он усмехнулся, но эта усмешка вышла горькой, надломленной.

— Не стоит. Это старая и очень уродливая история. Мы здесь не для сеанса психотерапии, партнер. Наш контракт этого не предусматривает.

— А для чего мы здесь? — вырвалось у меня быстрее, чем я успела подумать и прикусить язык.

Я смотрела прямо в его потемневшие, пылающие серые глаза, и внезапно поняла, что воздух в спальне изменился. Он стал плотным, густым, наэлектризованным, как перед сильной грозой. Дышать стало тяжело.

Дистанция между нами, еще минуту назад казавшаяся безопасной, сократилась до нескольких жалких сантиметров. Я чувствовала исходящий от него жар. Запах его парфюма — терпкий кедр, черный перец и легкая, пьянящая нота дорогого виски — заполнил мои легкие, дурманя разум. Мое дыхание сбилось, грудь в тонком шелке часто задышала.

Руслан смотрел на мои приоткрытые губы. Его челюсти сжались. Он медленно, словно преодолевая колоссальное внутреннее сопротивление, поднял руку. Его длинные пальцы, обжигающе горячие, зарылись в мои распущенные волосы на затылке, а большой палец ласково, но властно коснулся моей скулы. По коже пробежал табун мурашек.

— Мы здесь, потому что мы заключили взаимовыгодную сделку, — хрипло, едва слышно прошептал он. Его взгляд пылал темной, неконтролируемой жаждой. — И потому что я... кажется, начинаю катастрофически забывать правила, которые сам же и установил.

Он не стал ждать моего ответа. Он просто наклонился, преодолевая последний барьер, и его губы накрыли мои.

Это не было похоже на тот жесткий, демонстративный, расчетливый поцелуй на аукционе, предназначенный для камер. В этот раз в его движениях была отчаянная, неистовая, годами сдерживаемая жажда. Он целовал меня так, словно я была единственным источником кислорода в этой темной комнате, словно он умирал от жажды и наконец-то нашел воду.

Жаркая волна прошила меня насквозь. Все мои логичные доводы, страхи и напоминания о фиктивности нашего брака испарились, сгорев в этом пламени. Мои руки, словно живя своей собственной жизнью, сами потянулись к нему. Я обвила его шею, зарываясь дрожащими пальцами в его густые, чуть жесткие волосы на затылке, и ответила на поцелуй со всей пылкостью, на которую была способна.

Он глухо застонал прямо мне в губы. Его сильные руки обхватили мою талию, легко отрывая от матраса и притягивая вплотную к своему раскаленному телу. Тонкий шелк моей пижамы был единственной, жалкой преградой между нами.

Все контракты, правила, запреты и обещания «оставаться просто соседями» в этот момент разлетелись вдребезги, осыпавшись на пол спальни невидимым пеплом. Мы перешли черту.

Глава 9. Утро со вкусом пепла

Утро обрушилось на меня ослепительным, режущим глаза солнечным светом, безжалостно бьющим сквозь узкую щель в тяжелых бархатных шторах. Я медленно открыла глаза, жмурясь от ярких лучей, и прислушалась к своим ощущениям. Каждая мышца в теле отзывалась приятной, тягучей слабостью, а на губах блуждала расслабленная, глупая улыбка.

Рядом со мной, на второй половине гигантской кровати, подушка всё еще хранила глубокую вмятину, а белоснежный хлопок наволочки был пропитан будоражащим, въедливым ароматом терпкого кедра, черного перца и легкой, едва уловимой нотки дорогого виски.

Воспоминания о прошедшей ночи нахлынули горячей, удушливой волной, мгновенно обжигая щеки и заставляя сердце биться где-то в горле.

Тот отчаянный, сметающий все преграды поцелуй, стирающий в порошок все юридические запреты и жесткие границы нашего контракта, стал лишь началом. Ночью между нами не было ледяной брони. Не было циничного миллиардера и его фиктивной, купленной невесты. В темноте спальни Руслан целовал меня так, словно я была его единственным спасением, его воздухом после долгих лет удушья. В его жестких, собственнических прикосновениях сквозила такая обнаженная, отчаянная жажда, что я сдалась без боя. Я ответила ему со всей накопившейся нежностью и огнем, напрочь забыв о Вадиме, о мести, о том, что мы всего лишь партнеры по циничной сделке. Было только исступленное сплетение рук, горячий шепот в темноте и сбивчивое дыхание на двоих.

Я потянулась, чувствуя себя невероятно живой, и с улыбкой повернула голову, чтобы пожелать ему доброго утра.