И я знала, что это было не просто начало успешного бизнеса. Это было начало нашей настоящей, общей жизни.

Глава 16. Больше, чем слова

На следующее утро после технического открытия кофейни мой телефон раскалился до такой степени, что его было больно держать в руках. Звонки с незнакомых номеров, сотни уведомлений в социальных сетях, сообщения в мессенджерах от людей, с которыми я не общалась со времен школы.

Новость о том, что суровый, скрытный и неуловимый миллиардер Руслан Багиров не просто женится, а публично, с помощью своей службы безопасности, вышвыривает бывших женихов своей невесты за порог ее собственного бизнеса, разлетелась по всем светским пабликам и крупным деловым порталам со скоростью лесного пожара.

Я сидела за кухонным островом из черного матового мрамора в нашем залитом утренним солнцем пентхаусе, плотно запахнув на груди пушистый белый халат, и с легким, холодящим кровь ужасом листала бесконечную ленту новостей.

На меня со всех экранов смотрели наши с Русланом лица. Вот мы на пороге кофейни. Он, уверенный, властный, в своем безупречном темном пальто, собственнически обнимает меня за талию на фоне сияющей неоновой вывески «Черный перец и ваниль». А я... я смотрю на него снизу вверх так, словно в этой вселенной больше никого не существует. Словно он — мой личный бог, сошедший с Олимпа. Камера репортера поймала тот самый момент абсолютной, кристальной нежности в моих глазах, которую уже невозможно было списать на актерскую игру по контракту.

Теплые, сухие губы неожиданно коснулись моей макушки. Знакомый, будоражащий кровь аромат терпкого кедра, черного перца и крепкого кофе мягко окутал меня со спины, мгновенно прогоняя утреннюю тревогу и возвращая в безопасную реальность.

— Опять читаешь сплетни вместо того, чтобы отдыхать? — голос Руслана прозвучал низко и хрипловато.

Он обошел остров и поставил передо мной фарфоровую тарелку с горячими, идеально румяными сырниками, которые, к моему полному, немому изумлению, только что приготовил сам. Миллиардер, в подчинении которого находились тысячи людей, стоял у плиты. В простых серых спортивных штанах, низко сидящих на бедрах, и белой базовой футболке, обтягивающей широкую грудь, он казался сейчас таким домашним, земным и невыносимо родным, что у меня в очередной раз сладко замерло сердце.

— Пытаюсь оценить масштаб информационной катастрофы, — я отложила телефон экраном вниз и благодарно улыбнулась, вдыхая аромат ванили, исходящий от завтрака. — Журналисты словно с цепи сорвались. Они уже раскопали абсолютно всё про Вадима. До мельчайших подробностей. Пишут, что он «жалкий аферист, попытавшийся нажиться на чужом счастье», и строят догадки о том, сколько миллионов ты мне заплатил за это открытие.

— Журналисты впервые за долгое время написали чистую, неискаженную правду. По крайней мере, в части, касающейся Скворцова, — невозмутимо, с легкой долей презрения к прессе отозвался Багиров.

Он сел напротив меня, изящным движением поднеся к губам маленькую чашку с двойным эспрессо. — Ешь, Аня. Тебе нужны силы. Сегодня у тебя важный и сложный день. Марат отвезет тебя к маме, как ты и планировала, а вечером, после совета директоров, я приеду за вами обеими, и мы поужинаем вместе. Я хочу лично познакомиться с женщиной, которая воспитала такую невероятную, упрямую и сильную дочь.

При упоминании о маме, Нине Алексеевне, внутри всё привычно, болезненно сжалось от застарелой, грызущей тревоги.

Мама месяц назад перенесла микроинсульт. Собственно, именно из-за ее внезапно пошатнувшегося, слабого здоровья Вадим в тот злополучный, черный день посмел так грязно шантажировать меня. Когда я застала его с Элиной, он угрожал, что если я разорву помолвку и устрою скандал, он лично расскажет моей матери во всех подробностях, что из-за моих «неадекватных истерик» отменена свадьба. «Она же не переживет такого позора и стресса, Аня. У нее будет второй удар», — шипел он тогда мне в лицо.

Последние безумные недели я буквально разрывалась на части. Я металась между стройкой кофейни, напряженными светскими выходами по контракту с Русланом и ежедневными, изматывающими поездками в старенькую, обшарпанную районную больницу на самой окраине Москвы.

Я изо всех сил старалась не нагружать Руслана своими семейными проблемами. В конце концов, наш договор изначально был сугубо деловым, с четко прописанными границами. А когда он внезапно перерос в нечто гораздо большее, когда рухнули стены, мне тем более не хотелось выглядеть классической содержанкой, которая, почувствовав власть, начинает тянуть из богатого мужчины деньги на лечение многочисленных родственников. Моя гордость не позволяла мне просить. Я твердо планировала оплатить маме хорошую путевку в санаторий и полноценную реабилитацию из самых первых доходов моей собственной кофейни.

— Руслан... — я неуверенно ковырнула пышный сырник серебряной вилкой, избегая его пронзительного взгляда. — Понимаешь... мама сейчас не в лучшей форме. Ей тяжело говорить. А больница там... скажем так, это далеко не пятизвездочный отель и не твои любимые закрытые клубы. Там стойкий, тошнотворный запах хлорки, облупленные зеленые стены, сквозняки в коридорах. В палате лежат еще пять женщин. Может, лучше немного подождем? Когда ее выпишут домой, когда она окрепнет, тогда и познакомим вас в нормальной обстановке?

Он медленно опустил чашку на блюдце. Посмотрел на меня своим фирменным, тяжелым взглядом, в котором сейчас, к моему удивлению, плескалась лишь мягкая, понимающая насмешка, смешанная с нежностью.

— Аня, — его голос прозвучал как бархатный приговор. — Я женюсь на тебе, а не на интерьерах муниципальной больницы. Я видел в этой жизни вещи пострашнее облупленных стен. В пять часов вечера я буду там. И это не обсуждается.

Через два часа тяжелый, бронированный черный джип с невозмутимым Маратом за рулем плавно затормозил у ржавых, покосившихся ворот городской клинической больницы №15.

Контраст между роскошным автомобилем Багирова стоимостью в несколько квартир и этим серым, унылым зданием советской постройки с подтеками на фасаде был настолько разительным, что мне стало физически не по себе. Я быстро выпорхнула из теплого, пахнущего дорогой кожей салона, прижимая к груди тяжелый пакет с отборными фруктами и соками, и, поеживаясь от пронизывающего ветра, торопливо направилась к главному корпусу.

Пройдя строгую вахтершу, я поднялась по выщербленным каменным ступеням на третий этаж, в отделение неврологии. Я по привычке, с закрытыми глазами, свернула в длинный, тускло освещенный мигающими люминесцентными лампами коридор. Старый линолеум, уложенный елочкой, скрипел под ногами. Запах дешевого дезинфицирующего средства, немытых тел и больничной еды ударил в нос.

Я направилась к палате №314, мысленно готовя себя к тяжелому зрелищу. Мама лежала там у самого окна.

Но, перешагнув порог палаты, я замерла, как вкопанная.

Кровать у окна была абсолютно пуста. Матрас был заправлен чистым, нетронутым, отглаженным бельем. Тумбочка сияла пустотой — ни маминых очков, ни кружки, ни стопки старых журналов.

Пакет с яблоками едва не выпал из моих внезапно ослабевших рук. Сердце ухнуло куда-то в желудок, пробивая ледяную брешь в груди, а пульс сумасшедшим набатом застучал в висках. В голове мгновенно пронеслись самые страшные, самые черные сценарии. Второй инсульт. Ухудшение. Реанимация.

— Нина Алексеевна... где? — сдавленно, чужим, сипящим голосом спросила я у проходящей мимо по коридору молодой медсестры с лотком медикаментов. — Скворцова? Ой, простите, я девичью фамилию мамы назвала от нервов... Смирнова Нина Алексеевна! Из триста четырнадцатой!

— Ваша мама? — медсестра остановилась и, к моему ужасу, вполне приветливо и расслабленно улыбнулась. — Так ее же еще три дня назад перевели, девушка. Вы что, не знали?

— Куда перевели?! В реанимацию?! — у меня мгновенно потемнело в глазах, стены узкого коридора качнулись, надвигаясь на меня. Я схватилась свободной рукой за дверной косяк, чтобы не упасть.