Я захлопнула крышку ноутбука с такой невероятной, резкой силой, что пластик жалобно хрустнул, а Денис за барной стойкой испуганно, всем телом вздрогнул, выронив полотенце.

— Марат, заводи машину, — ледяным, не терпящим абсолютно никаких возражений тоном скомандовала я.

Я встала, сорвала с себя фирменный фартук и небрежно, скомкав, швырнула его прямо на стол, поверх гнусного письма Дианы.

— Анна Сергеевна, — Марат преградил мне путь, его лицо было напряженным. — Руслан Викторович строго-настрого запретил вам покидать Патриаршие. Я не имею права нарушать протокол безопасности...

— Я сказала, заводи машину! — рявкнула я с такой сокрушительной, властной яростью, переняв интонации самого Багирова, что двухметровый, прошедший горячие точки охранник инстинктивно осекся и отступил на шаг. Мои глаза метали молнии. — Мы едем в главный офис холдинга. Прямо сейчас. И если ты попытаешься меня остановить, я клянусь, я выйду на улицу и поймаю попутку. Выбирай!

Марат тяжело сглотнул, оценив мой взгляд, и потянулся к гарнитуре в ухе, давая команду водителям на парковке.

Я накинула пальто и стремительно вышла под ледяной московский дождь. Сегодня кто-то должен был ответить за то, что посмел снова сделать меня пешкой на чужой шахматной доске. И этот кто-то сидел на последнем этаже стеклянной башни.

Глава 21. Закрытые двери

Небоскреб холдинга Багирова, обычно излучающий спокойствие, сегодня встретил меня суетой и тяжелой атмосферой настоящей корпоративной войны. Казалось, даже воздух в огромном стеклянном атриуме искрил от зашкаливающего стресса, пах озоном, пролитым кофе и паникой.

Сотрудники носились по коридорам с кипами папок, перекрикивались на ходу, забыв про корпоративную этику. У всех, от стажеров до топ-менеджеров, были серые, изможденные лица людей, которые не спали несколько суток. Турникеты на входе горели красным — здание было переведено в режим максимальной безопасности, отсекая любых посторонних.

Марату, моему охраннику, пришлось трижды прикладывать свой пропуск высшего уровня допуска и связываться по рации с начальником службы безопасности башни, прежде чем стеклянные створки нехотя разъехались, пропуская нас к правительственным лифтам.

Пока мы поднимались, кабина скоростного лифта мягко остановилась на тридцать пятом этаже. Двери разъехались, и внутрь шагнули двое мужчин в дорогих, но изрядно помятых костюмах. От них разило сигаретным дымом и нервным потом. Они были настолько погружены в свой панический разговор, что даже не обратили внимания на меня, скромно стоявшую в углу за широкой спиной Марата.

— ...она просто вцепилась ему в глотку, понимаешь? — лихорадочно вещал один из них, судорожно протирая очки платком. — Степанович заморозил офшорные транзакции, а Диана выставила ультиматум. Если до обеда мы не отдаем им ритейл-сектор и всю коммерческую недвижимость на балансе дочерней «Альфа-Групп», они сливают в прессу инсайд о нашем техническом дефолте. Акции рухнут на дно к открытию торгов в Лондоне.

— Багиров не идиот, он не отдаст ядро холдинга, — мрачно отозвался второй, глядя на меняющиеся цифры этажей. — Он сольет «Альфа-Групп». Это логично. Сбросит балласт. Да, там висит парочка элитных зданий на Патриарших, но по сравнению с потерей контроля над советом директоров — это просто копейки. Мелочь. Он скормит им эту дочку, чтобы выиграть время.

Мое сердце, и без того бившееся где-то в горле, на секунду остановилось, а затем рухнуло в бездонную пропасть.

«Парочка элитных зданий на Патриарших. Балласт. Копейки. Скормит им».

Они говорили о моей кофейне. О моем договоре аренды. Для этих людей в строгих костюмах, для совета директоров и, как оказалось, для самого Руслана моя сбывшаяся мечта, мое выстраданное независимое будущее было просто куском мяса, «балластом», который можно не глядя швырнуть в пасть голодным гиенам, чтобы откупиться.

Когда двери лифта бесшумно открылись на сороковом, представительском этаже, меня уже трясло. Не от страха, а от обжигающего гнева и невыносимого чувства предательства, которое жгло грудную клетку кислотой.

В приемной царил хаос. Инна, обычно идеальная, невозмутимая помощница Руслана, похожая на робота, сейчас выглядела так, словно пережила бомбежку. Она вскочила из-за своего огромного стола. Ее безупречная гладкая укладка растрепалась, на столе мигали сразу четыре линии коммутатора, а под глазами залегли такие глубокие черные тени, что она казалась старше на десять лет.

— Анна Сергеевна! Вам категорически нельзя здесь находиться! — она бросилась наперерез, преграждая мне путь к массивным дубовым дверям кабинета генерального директора. В ее голосе звенела неприкрытая паника. — Руслан Викторович распорядился никого не пускать! У него экстренное совещание с антикризисным комитетом и членами совета директоров. Ситуация абсолютно критическая!

— Я его невеста. И, смею надеяться, его деловой партнер, — процедила я сквозь стиснутые зубы. Мои пальцы до побеления костяшек сжимали кожаную сумку, в которой лежал распечатанный на принтере в кофейне скан того самого соглашения. Документа, который перечеркивал мою жизнь. — Я войду, Инна. Отойдите.

— Анна, я вас умоляю, — помощница понизила голос до отчаянного, жалкого шепота, вцепившись в мой рукав. — Он рвет и мечет. Он не спал трое суток. Степанович и Диана инициировали заморозку счетов. Юристы сходят с ума. Если вы сейчас туда зайдете и устроите сцену, он не просто уволит меня с волчьим билетом, он...

Дверь кабинета резко, с пугающим грохотом распахнулась прежде, чем она успела договорить свою фразу.

Из святая святых пулей вылетел бледный, как мел, начальник юридического отдела, судорожно прижимая к груди пухлую папку и вытирая пот со лба. А за ним в дверном проеме показался Руслан.

Я замерла, впитывая его образ.

Он был без своего привычного пиджака-брони. Рукава идеально-белоснежной рубашки были небрежно, грубо закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья. Дорогой шелковый галстук был безжалостно сдернут и ослаблен на шее, верхние пуговицы расстегнуты. Его лицо казалось высеченным из серого, мертвого гранита. Заострившиеся скулы, пролегшая между бровями глубокая складка, темные круги от изнеможения.

Но хуже всего были его глаза. Пепельно-серые глаза, которые еще несколько дней назад смотрели на меня с такой всепоглощающей нежностью на полу моей кофейни, сейчас полыхнули сначала искренним удивлением, а затем — тяжелым, глухим, абсолютно вымораживающим раздражением.

— Что ты здесь делаешь? — его голос лязгнул металлом, от которого по моей спине пробежал лютый мороз.

Он смотрел на меня сверху вниз так, словно я была не любимой женщиной, которой он совсем недавно клялся в доверии и надел кольцо на палец, а нерадивым, назойливым курьером, грубо нарушившим протокол безопасности в самый неподходящий момент.

— Нам нужно поговорить, Руслан. Наедине, — мой голос был тихим, но он звенел от напряжения, как натянутая струна.

— Инна, почему охрана пропустила ее? Марат, ты уволен, — не глядя на меня, бросил Багиров через плечо, обращаясь к своему начальнику службы безопасности. — Аня, немедленно возвращайся в машину. Мы поговорим дома. Вечером.

— Мы поговорим сейчас!

Я не стала дожидаться его разрешения, уворачиваться от его приказа или слушать возражения Инны. Я резко шагнула вперед, проскользнула мимо его широкой фигуры прямо в просторный кабинет и плотно, с силой закрыла за собой тяжелую дубовую дверь, отсекая нас от посторонних глаз и ушей.

Кабинет генерального директора выглядел как штаб во время осады. На огромном столе для переговоров валялись горы распечаток, графиков, открытых папок. На настенных плазменных панелях мигали красные цифры падающих биржевых котировок. Воздух был спертым, пропитанным запахом крепкого кофе и нервов.

Руслан тяжело, со свистом выдохнул сквозь зубы, с силой провел рукой по своим растрепанным волосам, еще больше взъерошивая их, и подошел к своему столу. Он оперся о него двумя руками, опустив голову.