— Да вы что, сплюньте! Какая реанимация! — замахала руками женщина, едва не расплескав ампулы. — В новый реабилитационный центр «Евро-Мед». Тот, что в элитном сосновом бору за городом. За ней реанимобиль приезжал частный, с новейшим оборудованием, два врача-реаниматолога сопровождали! Наш главврач лично все бумаги на перевод подписывал, суетился тут, как ужаленный. Мы еще всем отделением завидовали, такие условия не каждому олигарху доступны. Вы разве не в курсе?

Я стояла посреди обшарпанного коридора, не в силах вымолвить ни слова, не в силах даже сделать вдох.

«Евро-Мед». Я знала это название. Я слишком хорошо его знала. Я гуглила этот центр глухими ночами, сидя на кухне в своей старой квартирке, и глотала горькие слезы бессилия, потому что всего один месяц пребывания там стоил больше, чем весь мой годовой заработок на прошлой работе. Там были лучшие нейрохирурги, персональные сиделки, бассейны и палаты, похожие на номера в отеле «Ритц».

Развернувшись на неслушающихся ногах, я выскочила из отделения, сбежала по лестнице, чуть не сбив с ног санитарку, и пулей вылетела на морозную улицу.

Дрожащими, непослушными пальцами я достала телефон и набрала знакомый номер.

— Да, Аня, — спокойный, глубокий голос Багирова раздался в динамике после первого же короткого гудка, словно он ждал моего звонка, держа телефон в руке.

— Это... это ты? — мой голос позорно сорвался, превратившись в жалкий писк. — Ты перевел маму в «Евро-Мед»?

В трубке повисла короткая, тяжелая пауза. Я слышала его ровное дыхание на фоне едва уловимого гула машин.

— Марат не туда тебя привез, — с легким, раздраженным вздохом констатировал Руслан, словно речь шла о неправильно поданном кофе. — Я просил его сразу ехать в загородную клинику, а он, видимо, на автопилоте, по привычке высадил тебя у этой старой муниципальной больницы. Я уволю его к чертовой матери за такую невнимательность.

— Не смей его увольнять! — всхлипнула я, чувствуя, как по заледеневшим щекам катятся горячие, крупные слезы, обжигая кожу. — Руслан... зачем? Зачем ты это сделал? Почему ты мне вообще ничего не сказал?! Это же бешеные, сумасшедшие деньги... Я бы сама... потом... с прибыли кофейни... я бы всё вернула...

— Аня. Послушай меня очень внимательно, — его тон мгновенно изменился. Он стал тем самым: жестким, непререкаемым, безапелляционным тоном человека, привыкшего решать абсолютно любые проблемы одним росчерком пера. — Твоя мама нуждалась в качественной, дорогой реабилитации и круглосуточном уходе прямо сейчас. А не мифическое «потом», когда твоя кофейня выйдет в операционный плюс и начнет приносить дивиденды. Ты — моя женщина. А твоя семья, ее здоровье и безопасность — это теперь исключительно моя забота. Я не собирался делать из этого грандиозный, пафосный сюрприз, бить в барабаны или требовать от тебя слезной благодарности. Я увидел проблему. Я ее решил. Точка. Марат сейчас развернется, заберет тебя и отвезет туда, куда нужно. Я приеду в «Евро-Мед» ровно к пяти. Жди меня.

Он отключился, оставив меня стоять на промозглом ветру и слушать короткие, ритмичные гудки.

Тяжелый черный джип плавно сдал назад, останавливаясь прямо передо мной. Марат виновато открыл заднюю дверцу. Я села на мягкое кожаное сиденье, бросила пакет с яблоками на пол, уткнулась лицом в холодные ладони и расплакалась в голос, уже не сдерживаясь.

Впервые в своей сознательной, взрослой жизни я плакала от того, что кто-то молча, без лишних слов взял мои самые тяжелые проблемы на свои широкие плечи. Вадим всегда, при любых трудностях делил всё на жесткое «свое» и «мое», заставляя меня саму выкручиваться, искать деньги, экономить и умолять врачей. Багиров же... Багиров просто молча делал. Без громких, красивых слов о любви. Без упреков. Без выставления счетов. Он просто закрыл меня собой от всего мира. И в этом была самая настоящая, самая абсолютная любовь, о которой я только могла мечтать.

Глава 17. Знакомство миров

Территория частной закрытой клиники «Евро-Мед» больше напоминала элитный, недосягаемый для простых смертных санаторий где-нибудь в швейцарских Альпах, чем медицинское учреждение в Подмосковье.

Тяжелый внедорожник под управлением Марата плавно миновал кованые ворота с серьезной охраной, проехав на территорию, усаженную вековыми, припорошенными чистым снегом соснами. Вычищенные до блеска дорожки из брусчатки, стильные стеклянные корпуса, идеально вписанные в лесной ландшафт, и звенящая, успокаивающая тишина, прерываемая лишь пением птиц. Здесь не было суеты, машин скорой помощи с мигалками или толп встревоженных родственников у входа. Здесь продавали здоровье, покой и абсолютную приватность за очень большие деньги.

Я вышла из машины, чувствуя, как морозный, напоенный хвоей воздух наполняет легкие, вытесняя остатки городского стресса. Марат проводил меня до просторного, залитого светом холла главного корпуса, где не было даже намека на больничную регистратуру — скорее, ресепшен дорогого бутик-отеля. Улыбчивая девушка в стильной униформе сверила мою фамилию по планшету и вежливо проводила к бесшумному лифту, отсекаяющим этажи VIP-крыла.

Здесь не пахло тошнотворной хлоркой, старыми бинтами или больничной едой. В коридорах витал едва уловимый аромат лаванды, озона и дорогого дерева.

Когда я, с замирающим от волнения сердцем, толкнула тяжелую дверь из светлого дуба с табличкой «314» и перешагнула порог, у меня буквально перехватило дыхание.

Это была не палата. Это был роскошный, залитый мягким светом гостиничный номер класса люкс. Огромная кровать с ортопедическим матрасом, панель управления микроклиматом, плазменный телевизор на стене, живые цветы в вазе и панорамное окно во всю стену, выходящее на заснеженный сосновый лес.

И самое главное — моя мама.

Она сидела в удобном, анатомическом кресле у самого окна. На ее плечи был накинут невероятно мягкий кашемировый плед песочного цвета, а в руках она держала изящную фарфоровую чашку с чаем.

Я замерла на пороге, жадно всматриваясь в ее лицо, и почувствовала, как к горлу подкатывает горячий, колючий ком слез облегчения. Она выглядела потрясающе посвежевшей. Ушла та землистая, пугающая, серая бледность, которая не давала мне спать последние недели. Разгладились глубокие морщины на лбу, плечи были расслаблены, а в глазах снова появился тот самый живой, теплый блеск.

— Анечка! — она услышала мои шаги, отставила чашку на стеклянный столик и с широкой, счастливой улыбкой протянула ко мне руки.

Ее речь всё ещё была чуть замедленной, слова давались с легким усилием после микроинсульта, но прогресс был просто колоссальным, невообразимым по сравнению с тем, что я видела в старой муниципальной больнице три дня назад.

Я бросила сумку прямо на пол и бросилась к ней, падая на колени возле кресла. Я обняла ее так крепко, так отчаянно, словно до сих пор боялась, что это лишь прекрасный сон, и она сейчас исчезнет, растает в воздухе. Я уткнулась лицом в ее плечо, вдыхая родной запах, к которому теперь примешивался аромат дорогого крема.

— Мамочка... — всхлипнула я, целуя ее теплые щеки. — Как ты себя чувствуешь? Почему ты мне не позвонила, не сказала, что тебя перевезли?! Я же чуть с ума не сошла сегодня в той больнице, когда увидела пустую кровать!

— Так мне сказали, что это огромный секрет и сюрприз от моего будущего зятя! — мама лукаво, по-девичьи улыбнулась, ласково погладив меня по растрепанным волосам. — Анечка, девочка моя хорошая... Я же ничегошеньки не знала. Я думала, что ты всё еще с нашим Вадимом. Я ждала, что он приедет. А потом, представляешь, в палату заходят врачи, суетятся, говорят, что меня немедленно переводят по личному распоряжению господина Багирова. Я испугалась сначала. А уже здесь, в этой царской палате, телевизор включила... Новости посмотрела.

Она вдруг понизила голос до благоговейного шепота и округлила глаза: — Дочка, он же... он же настоящий миллиардер! Олигарх! Я видела ваши фотографии! Он там конкурентов громит и кофейню тебе открывает! Анечка, что происходит?