Я нервно сглотнула, присаживаясь на мягкий пуфик рядом с ее креслом, и взяла ее теплые руки в свои.

— Мам, это очень долгая и непростая история. Мы с Вадимом расстались. Окончательно и бесповоротно, — я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Он... он поступил очень подло. Я застала его с другой женщиной. С дочерью его начальника. Он предал нас, мам. И украл наши сбережения.

Лицо мамы вытянулось, в глазах мелькнула боль и гнев за меня. Она всегда относилась к Вадиму как к сыну. — Ах он мерзавец... — тихо ахнула она. — А ты молчала, всё в себе носила, пока я там лежала... Девочка моя.

— Не нужно о нем, он больше не имеет значения, — я мягко сжала ее пальцы. — А Руслан... Руслан просто появился в моей жизни в самый тяжелый момент. И перевернул ее с ног на голову.

Я говорила медленно, тщательно подбирая слова. Я, разумеется, опустила все дикие детали про фиктивный брачный контракт, про месть, про наши ссоры и условия деловой сделки. Я говорила только о главном. О том, как он закрыл меня своей спиной от позора. О том, как жестко и безапелляционно поддержал меня, когда я осталась ни с чем. О том, как он поверил в мой ум, в мою мечту о кофейне, и инвестировал в меня, сделав равноправным партнером, а не просто содержанкой.

И пока я всё это говорила, глядя в мамины внимательные глаза, я с кристальной, пугающей ясностью понимала: я сама окончательно, бесповоротно и до безумия влюбляюсь в тот образ, который сейчас рисую словами. Потому что всё это было чистой, не приукрашенной правдой. Он действительно был таким.

Мама слушала меня, не перебивая, только слегка кивала. Но когда я закончила, ее лицо стало серьезным и тревожным.

— Аня... Он звучит как мужчина из сказки. Но он пугает меня только одним, — тихо, с материнской тревогой произнесла она, сжимая мою руку так крепко, как только могла. — Такие люди, как этот твой Руслан Викторович... люди с такими огромными, немыслимыми деньгами и такой неограниченной властью — они живут в совершенно другом мире. На другой планете, понимаешь? Там абсолютно другие законы, другие ставки. И такие мужчины крайне редко бывают по-настоящему снисходительны к обычным, простым людям, вроде нас с тобой. Для них мы часто просто... временное развлечение. Игрушка. Ты уверена, дочка, что он не играет с тобой? Ты уверена, что когда эта сказка ему наскучит, он не разобьет тебе сердце так, что ты уже не соберешь осколки?

Я открыла рот, чтобы горячо возразить, чтобы заверить ее в искренности Руслана, но не успела произнести ни звука.

Дверь палаты мягко, бесшумно приоткрылась.

— Обещаю вам, Нина Алексеевна, я не играю. Игры в любовь меня давно не интересуют, — раздался глубокий, бархатный, вибрирующий голос.

Мы с мамой одновременно, как по команде, повернули головы.

Руслан стоял на пороге, заполнив собой весь дверной проем. Как всегда, безупречный, статный, с идеальной осанкой. На нем был дорогой темный костюм, который словно был сшит прямо на его широких плечах, но сегодня он был без пиджака и без своего привычного строгого галстука. Две верхние пуговицы белоснежной рубашки были расстегнуты. Видимо, он намеренно оставил броню миллиардера в машине, чтобы казаться менее официальным и пугающим в больничной палате.

В своих больших, сильных руках он держал огромный, невероятно пышный и тяжелый букет нежных, кремовых французских роз.

Он уверенно, с присущей ему хищной грацией шагнул в палату, мгновенно подчиняя себе всё пространство. Мама даже чуть подалась назад, глубже вжимаясь в кресло, инстинктивно реагируя на его мощную, властную ауру, которую невозможно было скрыть отсутствием галстука.

Но Руслан вдруг тепло, совершенно обезоруживающе, искренне улыбнулся. От этой улыбки лед в его серых глазах растаял без следа.

— Добрый вечер. Простите, что вмешиваюсь в ваш разговор без стука, но я просто не мог не ответить на такой важный, справедливый вопрос матери, — он подошел к креслу, плавно склонился и мягко, с почтением вложил тяжелый букет прямо в мамины дрожащие руки. — Я Руслан. И я очень надеюсь, что вы когда-нибудь позволите мне называть вас мамой. Потому что моя собственная ушла слишком рано, и я забыл, каково это. А вашу невероятную дочь я планирую сделать самой счастливой женщиной на свете. И я никогда не нарушаю своих планов.

Мама, женщина старой закалки, которая редко терялась даже в самых сложных жизненных ситуациях и могла отчитать любого хулигана во дворе, сейчас просто сидела, приоткрыв рот от шока. Она переводила потрясенный взгляд то на роскошные розы, распространяющие по палате тонкий аромат, то на этого сурового, безумно красивого и влиятельного мужчину, который сейчас смотрел на нее с таким абсолютным, неподдельным уважением, словно она была королевой.

— С-спасибо вам, Руслан, — наконец, с трудом выдохнула она, и на ее глазах вновь блеснули уже совершенно другие слезы. Слезы абсолютного материнского спокойствия. — Цветы... они просто прекрасны. Как и ваши поступки. Доктора здесь действительно творят чудеса, ко мне относятся, как к министру... Я... я даже не знаю, какими словами вас благодарить за это.

— Не нужно слов. Просто поправляйтесь к нашей свадьбе, Нина Алексеевна, — Руслан выпрямился и положил свою широкую, горячую ладонь мне на плечо.

От этого простого, собственнического прикосновения по моему телу мгновенно разлилось тягучее, сладкое тепло, прогоняя все страхи.

— Ваше здоровье сейчас — это приоритет номер один, — продолжил Багиров с лукавой искоркой в глазах. — Тем более, нам критически понадобится ваша помощь в выборе свадебного платья для Ани. Потому что в прошлый раз, судя по тому недоразумению, которое она купила для Скворцова, она выбирала его в состоянии тяжелого помутнения рассудка.

Мама, секунду назад готовая расплакаться, вдруг звонко, искренне рассмеялась, прижимая к себе розы.

А я возмущенно ахнула, вспыхнув до корней волос, и чувствительно пихнула Багирова острым локтем под ребра.

— Эй! Оно было нормальным! — возмутилась я, хотя сама прекрасно понимала, что то дешевое кружево не шло ни в какое сравнение с теми нарядами, которые теперь висели в моей гардеробной в пентхаусе.

Руслан даже не поморщился от удара, лишь тихо, низко рассмеялся, притягивая меня ближе к своему боку.

Тяжелое, тревожное напряжение, висевшее в воздухе с момента моего прихода, лопнуло, как тонкий мыльный пузырь. Следующие полчаса мы провели за потрясающе легкими, душевными разговорами. Руслан Багиров, этот безжалостный акула бизнеса, наводивший ужас на конкурентов, оказался невероятно интересным, деликатным и чутким собеседником. Он детально, но без лишнего медицинского занудства расспрашивал маму о ее самочувствии, внимательно слушал ее длинные, забавные истории о моем упрямом детстве, смеялся над тем, как я в пять лет пыталась открыть свой первый «бизнес» по продаже одуванчиков, и ни разу, ни на одну секунду не посмотрел на свои дорогие часы, словно в мире не существовало ничего важнее этой палаты.

Когда мы наконец тепло попрощались с мамой, пообещав приехать послезавтра, вышли из сияющей клиники и сели на заднее сиденье ожидавшего нас джипа, на улицу уже опустились густые, чернильные зимние сумерки. В салоне «Майбаха» горел приглушенный, интимный свет.

Я повернулась к Руслану, не в силах сдержать переполняющие меня эмоции. Я обхватила его мужественное, точеное лицо ладонями, зарываясь пальцами в волосы над ушами, и поцеловала его. Со всей искренней, трепетной нежностью и благодарностью, на которую только была способна моя душа.

— Спасибо тебе, — жарко прошептала я ему прямо в губы, отрываясь лишь на миллиметр. — За маму. За то, что ты всё это организовал. За то, как ты потрясающе, тепло с ней общался. За то, что не был... ну, надменным миллиардером. За всё.

Он перехватил мои запястья своими сильными руками. Медленно, глядя мне в глаза темным, горящим взглядом, он поцеловал каждый мой палец по очереди. А затем уверенно притянул меня к себе на колени, укрывая в своих надежных объятиях, пряча от всего мира на своей груди.