Как только тяжелые дверцы захлопнулись, отсекая нас от внешнего мира, тяжелая, удушливая тишина мгновенно заполнила салон, сдавливая виски.

Я сразу же отвернулась к тонированному окну. Достала из сумочки влажную салфетку и медленно, с нажимом стерла с губ остатки агрессивной алой помады. Затем стерла еще раз, словно смывая с себя остатки этого театрального грима. Бросила скомканную салфетку в подстаканник и безразлично уставилась на мелькающие за стеклом вековые сосны. Роль сыграна. Занавес опущен. Можно выдохнуть.

— Зачем ты это делаешь? — вдруг глухо, надтреснуто раздалось рядом.

Я замерла. Он впервые за весь этот бесконечный, адский день перешел на «ты».

Я медленно, словно нехотя, повернула голову. Руслан сидел, тяжело откинувшись на спинку светлого кожаного сиденья. Его идеальный шелковый галстук был ослаблен и безжалостно сдернут, верхняя пуговица рубашки расстегнута, словно ему катастрофически не хватало воздуха в этом огромном автомобиле.

— Делаю что, Руслан Викторович? — невинно похлопала я ресницами, натягивая на лицо маску абсолютного, вежливого недоумения. — Я беспрекословно поддерживаю легенду о всепоглощающей страсти, как предписывает пункт три точка один. Разве я недостаточно убедительно играла свою роль? Борис, кажется, поверил каждому моему взгляду.

Руслан резко, хищно подался вперед, в один миг сокращая спасительную дистанцию между нами. Запах его парфюма, смешанный с запахом мужской кожи и адреналина, ударил мне в голову, заставляя пульс ускориться.

— Прекрати, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. Его серые глаза опасно, угрожающе сузились, сканируя мое лицо. — Прекрати разговаривать со мной параграфами этого чертова контракта.

— А как мне с вами разговаривать?! — мой голос дрогнул. Я попыталась отодвинуться, но вжалась лопатками в холодное стекло двери.

Я тут же взяла себя в руки, гордо, упрямо вскинув подбородок. Боль, которую я копила всё утро, прорвала плотину, и гнев раскаленной лавой хлынул наружу.

— Вы сами установили эти правила! — почти выкрикнула я, чувствуя, как от злости на глаза наворачиваются слезы. — Вы сами назвали то искреннее, то настоящее, что было между нами ночью, банальной физиологией и сбросом напряжения! Вы обесценили это! Так какие ко мне сейчас могут быть претензии?! Я просто идеальная, удобная ширма для отвода глаз прессы и ваших партнеров. Кукла, которую вы переодели за свои деньги. И знаете что? Теперь я точно знаю правду. Я знаю, что за вашим дорогим фасадом, за вашими миллиардами и костюмами нет абсолютно ничего. Там пустота! Вы просто трус, Багиров. Жалкий трус, который до одури боится почувствовать в этой жизни хоть что-то живое!

В салоне мчащегося по трассе автомобиля повисла звенящая, натянутая до предела тишина. Слышен был только тихий шелест шин по асфальту.

Я тяжело, прерывисто дышала, глядя ему прямо в пылающие глаза, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Я ожидала взрыва. Ожидала, что акула бизнеса уничтожит меня словесно. Ожидала, что он прикажет водителю остановиться и высадит меня прямо здесь, на холодной трассе, расторгнув сделку.

Но Руслан не кричал.

Его взгляд, полный какой-то невыносимой, застарелой муки, медленно опустился на мои губы, с которых я только что стерла помаду, а затем снова поднялся к глазам. В этих серых омутах было столько сдерживаемой, дикой боли и отчаяния, что у меня внезапно перехватило дыхание, а гнев испарился, оставив лишь щемящую пустоту.

— Да, — хрипло, почти неразличимо, одними губами выдохнул он, признавая свое поражение. — Я трус, Аня.

И прежде, чем я успела осознать смысл его слов, прежде чем успела сделать вдох, он одним резким, отчаянным движением преодолел разделявшее нас расстояние. Руслан обхватил мое лицо своими большими, горячими ладонями, фиксируя его, и с силой впился в мои губы поцелуем.

Злым. Отчаянным. И до боли собственническим.

Это был поцелуй мужчины, который сдался, который проиграл битву с самим собой. Поцелуй, в котором не было ни единой буквы, ни единой строчки из нашего холодного контракта. Была только чистая, обнаженная правда, от которой мы оба пытались сбежать.

Глава 11. Инвестиции в гордость

Его губы накрыли мои с такой отчаянной, сокрушительной силой, что я тихо ахнула, невольно приоткрывая рот и впуская его.

В этом поцелуе не было ни капли той расчетливой нежности, которую он демонстрировал на публике, ни грамма игры. Была только темная, сжигающая всё на своем пути первобытная потребность и глухая, бессильная злость на самого себя. Руслан целовал меня так, словно хотел выпить до дна, стереть из моей памяти утренние жестокие слова, доказать что-то, в чем до одури боялся признаться даже себе самому.

Его большие, обжигающе горячие ладони жестко фиксировали мое лицо, не давая отстраниться, а пальцы путались в волосах, разрушая идеальную салонную укладку. Привычный, будоражащий кровь запах кедра, черного перца и виски мгновенно заполнил мои легкие, лишая воли и способности мыслить рационально. Мое тело, всё еще слишком хорошо помнящее каждую секунду, каждое прикосновение нашей ночной близости, предательски дрогнуло, плавясь в его руках и подаваясь навстречу.

На какое-то жалкое, постыдное мгновение я ответила ему. Я запустила пальцы в лацканы его пиджака, позволяя этой дикой, неконтролируемой энергии захлестнуть нас обоих с головой прямо здесь, на заднем сиденье мчащегося по ночной трассе «Майбаха».

Но стоило его языку собственнически, жадно скользнуть по моим губам, как в голове яркой, болезненной вспышкой пронеслись его утренние, выворачивающие наизнанку душу слова.

Сброс напряжения. Физиология. Взрослые люди.

Иллюзия рассыпалась в прах, больно резанув по сердцу. Моя гордость, которую он так хладнокровно растоптал несколько часов назад, взбунтовалась.

Я резко, изо всех сил уперлась ладонями в его твердую, широкую грудь и оттолкнула от себя.

Руслан отшатнулся, тяжело, прерывисто дыша. Его грудная клетка вздымалась так, словно он только что пробежал марафон на пределе человеческих возможностей. Глаза потемнели, став почти черными омутами, в которых плескался хаос. Он смотрел на меня так, как будто я только что голыми руками вырвала у него из груди сердце.

— Не смей, — мой голос предательски дрожал от сдерживаемых слез, обиды и ярости, но я заставила себя смотреть на него в упор, не моргая и не отводя взгляда. — Не смей трогать меня, Багиров. Я тебе не бессловесная кукла и не игрушка, которую можно выкинуть утром за ненадобностью, прикрывшись контрактом, а вечером снова притянуть к себе, потому что тебе вдруг стало одиноко и холодно в твоем идеальном ледяном замке!

— Аня… — хрипло, надломленно выдохнул он, делая инстинктивное движение ко мне.

— Нет! — я резко выставила руку вперед, словно выстраивая между нами невидимую, но непробиваемую бетонную стену. Я вжалась в кожаную обивку дверцы, стараясь оказаться как можно дальше от него. — Вы сами обозначили наши границы, Руслан Викторович. Вы — холодный, расчетливый прагматик. Я — ваша фиктивная, купленная невеста для отвода глаз прессы и инвесторов. Мы просто соблюдаем условия контракта. На публике я безупречно играю свою роль, но здесь, без свидетелей, держите свои руки при себе. Моего энтузиазма на ваши эмоциональные качели больше нет. Я отказываюсь в это играть.

Руслан замер, словно напоровшись на невидимое лезвие.

Его лицо на глазах, секунда за секундой, превращалось обратно в непроницаемую каменную маску. Челюсти сжались с такой силой, что на точеных скулах заходили острые желваки. Он смотрел на меня еще мгновение, вбирая в себя каждое сказанное мной слово, а затем медленно, тяжело кивнул и отвернулся к своему окну.

Никто из нас больше не пытался заговорить. Остаток пути до Москвы мы провели в звенящей, удушливой тишине, нарушаемой лишь монотонным шуршанием шин. Эта тишина давила на плечи бетонной плитой.