Чистый и переодевшийся, я спускаюсь по лестнице, прижимая к себе охапку постельного белья, чтобы закинуть в стирку.

Из гостиной доносится девичий смех, и эти голоса заставляют меня улыбнуться прежде, чем я их вижу. Милли, Эйвери и Элоиза устроились на ковре вокруг журнального столика и вовсю режутся в настольную игру. На Милли черные леггинсы и белая футболка с надписью «Астрономический клуб Вильгельмины».

Моя футболка.

Она сидит на ней как влитая, и от мысли о том, что я мог бы видеть ее такой каждое утро, где-то глубоко в груди что-то болезненно екает. Накатывает первобытное желание подхватить ее на руки и зацеловать, так что мне приходится сжать кулаки, чтобы сдержаться.

Она отрывается от игры и замечает меня.

— Смотрите, кто проснулся, — улыбается она, и девчонки тут же бросаются ко мне с объятиями.

— Тебе уже лучше? — спрашивает Эйв, прижимаясь к моему бедру.

— Гораздо лучше, крошка, — отвечаю я, гладя ее по голове. И у нее, и у Элоизы сегодня по две французские косы — поразительно, что Элоиза позволила Милли это сделать.

Девочки возвращаются к игре, а Милли поднимается мне навстречу. Моя футболка почти доходит ей до колен, и мне втайне жаль, что она скрывает, как плотно леггинсы облегают ее бедра.

Она перехватывает мой взгляд и вцепляется пальцами в ткань на груди.

— Нашла ее в сушилке. Лена привезла мне леггинсы, а про верх забыла. — Она закатывает глаза, изображая притворное недовольство лучшей подругой. — Ты не против?

Лгать я не могу.

— Она на тебе идеально сидит, — шепчу я, касаясь рукой ее плеча.

На ее щеках проступает очаровательный румянец.

— Ты хоть спала? — спрашиваю я, кивая на одеяло и декоративную подушку на диване. Я даже не знаю, что именно она делала для меня вчера, но она, должно быть, совсем вымоталась.

— Немного. Как ты себя чувствуешь?

— Этим утром уже легче. — Я глубоко вдыхаю носом. — Это эспрессо?

Милли кивает и идет на кухню.

— Признаюсь честно, мне пришлось смотреть ролик на Ютубе, чтобы разобраться с этим кофейным агрегатом. Так что скажешь, как получилось. — Она тянется за чашкой в шкаф, но замирает. — А тебе стоит его пить, раз ты приболел?

В животе все еще неспокойно, так что, пожалуй, это не лучшая идея.

— Пока только подышу ароматом, а для начала поищу что-нибудь более щадящее. — Я бросаю взгляд на часы на плите. — Неужели уже полдень? — Я поражен тем, что проспал так долго и что ей удавалось все это время занимать детей.

Милли присаживается на барный стул.

— Тебе нужно было выспаться, а у нас все в порядке. Мы приготовили блинчики на завтрак, а потом рисовали и играли.

— Могу я для тебя что-нибудь сделать? — Открыв холодильник в поисках чего-то легкого, я натыкаюсь на большой контейнер, которого вчера не было, и оборачиваюсь к Милли. — Ты сварила мне суп?

— Да.

— Будешь? — Я ставлю контейнер на столешницу и достаю кастрюлю.

— С удовольствием. — Милли наблюдает за мной, пока я разливаю суп и ставлю хлеб в тостер.

Пока все греется, я опираюсь локтями на остров прямо напротив нее.

— Ты ухаживала за мной, присмотрела за девочками, да еще и суп сварила.

Она пожимает плечами.

— Мы ведь друзья, верно? Друзья так и поступают.

Я не свожу с нее глаз, запоминая каждую деталь: россыпь веснушек на щеках, пухлую нижнюю губу, сияющие глаза.

К черту дружбу с этой женщиной. Мне нужно гораздо больше.

Я хочу, чтобы она была здесь каждый день. Хочу наконец пропустить ее волосы сквозь пальцы, как в своих фантазиях. Обхватить ее бедра и почувствовать, как идеально они ложатся в мои ладони.

Я шумно выдыхаю и качаю головой.

— Ох, Милли. Мне не нужно то, что делают друзья. Я хочу с тобой гораздо большего.

Ее зрачки расширяются, щеки розовеют, и она опускает взгляд на свои колени. Она молчит какое-то время, а я слежу за тенью эмоций на ее лице — она явно решает, что ответить.

Я вполне ожидаю, что она посмотрит на меня и твердо скажет больше не говорить таких вещей. Так было бы правильно.

Но вместо этого, когда она поднимает глаза, в их зелени вспыхивает огонь. Она смотрит на меня из-под ресниц и шепчет:

— Например?

Эти три слога выбивают почву у меня из-под ног. В горле пересыхает, и я несколько раз сглатываю.

Она прикусывает нижнюю губу — не знаю, специально или нет, но это просто пытка.

Я жду, что она возьмет свои слова назад, но она этого не делает. Она просто позволяет им повиснуть между нами, как тикающая бомба. Тик-так. Тик-так.

Она хочет знать, что я хочу с ней сделать? Да абсолютно все.

Слова сами срываются с моих губ.

— Я хочу запустить пальцы в твои волосы и поцеловать тебя. Почувствовать вкус твоих губ после стольких месяцев ожидания.

Она подается вперед, опираясь предплечьями на стойку. На ее шее дергается мышца, когда она сглатывает, и она медленно прикрывает глаза, будто смакуя саму мысль об этом.

Когда она снова открывает их, ее взгляд становится затуманенным и тяжелым от желания.

— Я тоже этого хочу, — шепчет она.

Черт. Черт. Черт.

Пальцы непроизвольно дергаются, словно живут своей жизнью. Словно они готовы прямо сейчас воплотить мои слова в реальность. Я сжимаю кулаки и заставляю себя не сдвигаться с места.

— А что потом? — спрашивает она.

Это кажется нереальным. Может, я все еще сплю, и это просто лихорадочное видение?

Я прикусываю щеку изнутри, пытаясь проснуться, но это не помогает. Я все еще здесь, на кухне, а женщина моей мечты спрашивает, что я хочу с ней сделать.

Глубоко вздохнув, я шепчу:

— Я бы залез руками под эту футболку и наконец почувствовал твою теплую кожу. Узнал бы, надет ли на тебе бюстгальтер, или мои пальцы сразу коснутся твоих сосков.

Она замирает, и меня тут же захлестывает сожаление. Это было слишком. Не стоило этого говорить. Не отрывая взгляда от моих глаз, она закусывает губу так сильно, что та белеет. А потом отпускает ее и шепчет:

— Без него.

Ноги становятся ватными, и из горла вырывается глухой стон. Плевать на эту чертову болезнь. Спортивные штаны становятся тесными, и мне до боли хочется утащить ее в кладовую и воплотить в жизнь все, что я только что сказал.

Из гостиной доносятся громкие голоса — девочки спорят из-за игры, и этот шум возвращает нас в реальность.

— Я пойду посмотрю. — Милли убирает руки со стола и буквально сбегает из комнаты, будто здесь начался пожар. Ну, вообще-то так оно и есть.

Я слушаю их приглушенный разговор, разливая суп по двум тарелкам. Глубоко вдыхаю и упираюсь кулаками в столешницу, надеясь, что напряжение внизу хоть немного спадет.

Когда Милли возвращается на свое место, ее лицо и взгляд принимают обычный вид — кажется, ей удалось подавить все, что только что произошло на этой кухне. Мне справляться со своим зверем гораздо труднее, но я заставляю себя игнорировать его рычание в клетке и подаю ей тарелку супа и тосты.

— Очень вкусно, — говорю я, когда первая ложка бульона с курицей, рисом и овощами касается языка.

Она макает кусочек тоста в суп.

— Папа научил меня его готовить. Почти все кулинарные навыки у меня от мамы, но этот рецепт — отцовский. У него не очень получается давать лекарства или хлопотать над больными детьми, поэтому он всегда готовил этот суп для утешения. — Она зачерпывает немного и поднимает ложку так, что та оказывается между нашими лицами. — Я не особо люблю сельдерей, поэтому он всегда режет его так мелко, что кусочки почти незаметны.

— Когда я в детстве болел, Клара грела мне обычный консервированный суп. Я его обожал, но, думаю, в основном потому, что его готовила она.

— Какой она была? — спрашивает Милли.

Тяжесть, которая всегда давит на грудь при мысли о сестре, немного отступает.

— Она была... — голос звучит хрипло, и я откашливаюсь. — Она была самым добрым человеком из всех, кого я знал. У нее был дар — рядом с ней любому становилось уютно, даже в самой неловкой ситуации. И она была совершенно самоотверженной. Заботилась обо мне лучше, чем собственные родители.