Я выпрямляюсь, возвращаясь к главному.
— Я пришла извиниться за то, как отреагировала, когда вы рассказали о сестре. Мне кажется, я сказала не то.
Его брови сходятся.
— Вы ничего не сделали не так. И сейчас это уже не так остро, поэтому легче объяснять новому человеку.
Он слегка пожимает плечом.
— Это наша реальность, и я привыкаю говорить прямо. Ваша реакция меня совсем не задела.
В груди ослабевает тревожный узел — я не разрушила наши рабочие отношения своими корявыми словами.
Финн откидывается, продолжая:
— Прошло шесть месяцев с тех пор, как ее не стало, и девочки живут со мной постоянно уже несколько месяцев до этого.
Он тяжело вздыхает.
— Мне стоило предупредить вас об Эйвери и Элоизе на случай, если что-то случится, пока они в лагере на этой неделе. Это вообще первый раз, когда они вдали от меня или от Габриэллы, их няни, с тех пор как умерла Клара.
Сердце сжимается. Эти девочки столько пережили, и это кажется несправедливым.
— Вчера у них был отличный день. Они болтали и смеялись, и я бы ни за что не догадалась, через что они проходят, если бы вы не сказали.
— Рад это слышать.
Он кивает, между бровями пролегает глубокая складка, когда он смотрит на свои руки.
— Иногда трудно подобрать слова, но вы справились отлично.
Уголок губ дергается.
— И вы меня рассмешили, а смех — лучшее лекарство, верно?
Я качаю головой, вспоминая его безудержное чувство юмора.
— Я и не знала, что эти имена такие смешные.
Он вдруг смеется, как вчера, и эффект тот же — дыхание выбивает начисто. Глаза сияют, он морщится, признаваясь:
— Просто прозвучало так, будто вы выбирали сценическое имя для стриптизерши.
О боже.
Из меня вырывается хихиканье. Потом еще одно, и вскоре я уже роняю лоб на ладонь, пока смех наполняет кабинет Финна.
— Имена-то хорошие, — говорит он. — Может, не для племянников и племянниц, но вдруг с энтомологией не сложится.
— Мне так стыдно, — бормочу я, поднимая голову и пытаясь успокоиться.
Его светлые глаза ловят мой взгляд, и улыбка медленно сходит с лица. Мы смотрим друг на друга через стол, жар с щек сползает к шее. Воздух в кабинете тяжелеет.
Он поправляет очки, и между нашими взглядами будто пробегают искры. Сердце вдруг глухо ударяет, шепча, что это может быть чем-то большим.
Большим, чем коллеги. Большим, чем я планировала.
Это чувство настолько чужое и неожиданное, что я отталкиваю его, словно оно может ужалить.
С первого дня я борюсь за то, чтобы меня воспринимали всерьез как ученого, и не могу ставить под угрозу шанс на работу мечты, переходя грань с Финном. Он буквально может оказаться решающим голосом для моего повышения. И я не хочу, чтобы кто-то решил, будто я получила его из-за романа с ним.
В голове появляется четкая линия на песке: коллеги — дальше нельзя.
Я прочищаю горло и встаю, проводя ладонями по джинсам.
— Я точно вычеркну эти имена из тетиного списка и подберу что-нибудь получше.
Я нервно переплетаю пальцы, ища способ сбежать из этого разговора, пока сердце не потянуло меня к Финну еще ближе.
Но он рушит все мои планы одной фразой:
— Спасибо за смех. Последние месяцы я жил довольно одиноко, и посмеяться с другом — приятно.
Финн проводит рукой по линии, которую я только что начертила, не оставляя от нее ни следа.
Друг. Мы можем быть друзьями. Я дружу с Майки и каждый день работаю с ним бок о бок.
Я рисую новую линию на песке и подписываю ее: Дружба — дальше не заходить.
Серьезно, Милли. Вот граница.
* * *
Телефон звякает, пока я читаю в постели. Это фото от папы. Я открываю изображение и вижу тыквенное поле на ферме — сейчас это огромное море земли с крошечными ростками.
Семейка Оукс
Папа: Маленькие тыквенные ростки. Через пару месяцев будут готовы к нашему семейному конкурсу по вырезанию тыкв.
Фейбс: Можете попытаться переплюнуть моего осьминога трехлетней давности, но у вас ничего не выйдет.
Тесс: А я все еще считаю, что в прошлом году уничтожила всех своей Зендаей.
Милли: Та Зендая была чертовски крутая. В этом году — Зендая-осьминог?
Мама: <фото папы на тракторе> Разве мой фермер не сексуален на своем тракторе?
Фейбс: Фу. Мама, я вообще-то живу с вами.
Папа: Может, мы так пытаемся мотивировать тебя вылететь из гнезда, Птичка.
Фейбс: Странно, вы не хотели, чтобы я уезжала, когда я помогала вам сажать это тыквенное поле.
Милли: Приезжай жить ко мне и Лене. Здесь нет тракторов.
Фейбс: Я вообще-то ухожу. У меня сегодня свидание.
После этого сообщения сыплются одно за другим — все требуют подробностей, но Фейбл так и не отвечает, и я сдаюсь, откладывая телефон на тумбочку.
Я успеваю прочитать еще пару страниц, когда телефон снова звякает, и я тут же хватаю его. Но улыбка гаснет, когда я вижу имя. Руки дрожат, пока я открываю сообщение.
Кайл: Просто думаю о тебе. Не вляпалась ни во что?
Я замираю, пытаясь унять панику в груди. Кайл не выходил на связь месяцами — с тех пор как спустя несколько недель после того, как я наконец нашла в себе силы уйти от него. Но одно его имя на экране ощущается так, будто мне в живот вонзили стрелу. Резко, внезапно, и жжет все тело. Я ни во что не вляпалась. Он и был тем самым «вляпалась», от которого я сбежала.
Медленно я заставляю себя глубоко вдохнуть. Наполняю легкие воздухом, считаю до пяти и только потом выдыхаю. Затем выключаю телефон.
* * *
Подглядывая из-за человека впереди меня в «У Мэгги», я считаю оставшиеся миндальные круассаны. Возьму один, если только этот лощеный бизнесмен не решит заказать сразу пять. Гул кофемолки заполняет зал, ореховый, землистый аромат окутывает меня. Я глубоко вдыхаю, надеясь, что кофеин этим утром проникнет прямо в дыхательные пути.
После сообщения от бывшего сон вчера шел тяжело. Было бы здорово уснуть с улыбкой, думая о моей чудаковатой семье, но вместо этого мозг закрутился в «спираль Кайла»: я обдирала кутикулы и ворочалась в постели.
Почти не выспавшись, я проснулась от нового сообщения от него, отправленного в два семнадцать ночи.
Кайл: Ты не ответила. Где ты?
После расставания с ним моя душа стала пустошью. Пыльная земля, где он вырвал с корнем каждый цветок и не оставил ни жизни, ни цвета. Все последние шесть месяцев ушли на то, чтобы оживить эту почву и вдохнуть в нее жизнь. Я наконец узнаю, какая я на самом деле, и мне ненавистна мысль, что снова придется с ним общаться.
Мужчина впереди заканчивает заказ и отходит в сторону, а Мэгги выплывает из подсобки с подносом свежих миндальных круассанов. Заметив мои огромные глаза, она подмигивает.
— Сколько берешь сегодня?
Она задвигает поднос в витрину; фирменные комбинезон и фартук припорошены мукой.
Я наклоняю голову, прикидывая.
— Пожалуй, утро на два круассана.
Она улыбается, кладет два из новой партии в пакет и опирается ладонями о стойку; руки покрыты сложными, яркими татуировками.
— Мэгги, ты творишь чудеса.
Я приоткрываю коричневый пакет и, закрыв глаза, вдыхаю аромат свежей выпечки.
Бариста приносит мой кофе, я расплачиваюсь за завтрак. Когда закрываю кошелек, за спиной раздается тонкий голос:
— Эй, мисс Милли!
Я оборачиваюсь и вижу Элоизу, которая машет мне от их столика; непослушные волосы разлетаются, она едва не вываливается со стула. Рядом у окна сидят Эйвери и Финн, и он кажется слишком большим для этого столика, сгорбившись между девочками, как Чудовище, пытающееся поужинать напротив Белль.
Подойдя, я вижу, как Финн встает, подтягивает пустой стул от соседнего столика и ставит его на свободное место.
— Присоединяйся.
— Все в порядке.
Я качаю головой.
— Наслаждайтесь завтраком. Не хочу мешать.
