— И… много кому ты так… позвучал? — опешил инквизитор.

Сейчас Герих уж точно чувствовал себя живым и уж точно удивлялся. Он не показывал Видмару, как звучать без звука и без инструмента, выходит, эльфир сам сообразил.

Настройщик душ… Вот Арин обрадуется. Впрочем, Арину до этого дела дела нет. Он в прошлый раз дал понять, что это не его забота, и раз Гериху хочется возиться, Герих может возиться. В свободное время. Главное, балаган не устраивать.

— Я поступил нехорошо, светен? Мне не нужно было? Но миру плохо когда ему вот так скрыпят, ему тяжело. Он думает, это болезнь и спешит избавиться, а это просто инструмент, который можно починить.

— Ты уже это сделал. Разве можно спеть обратно? — подтолкнул задумавшегося эльфира инквизитор.

— Можно. Но это… это очень страшно. Я так не смогу.

— Раз ты знаешь, как это и как это страшно — сможешь. Но мочь и делать разные вещи.

— А та вещь, что у вас с собой, что может она?

— У меня с собой несколько вещей.

— Я не про те, что лежат у вас в сумке, и особенно не про деревянную флейту. Она ненастоящая и гадкая. У нее мертвый голос. Или я просто такое не слышу. И сама она…

А Мар Холин услышал и среагировал. Но Холин некромант. Живой, в отличии от Питиво, который слышал только тишину. Ему миром дана возможность слышать не-живое, не важно, от света или от тьмы, это все равно лики одной сути. Его зов той же природы. Потому у них с супругой случаются казусы. Она, хоть и некромант, отчасти ведьма, и мир слышит иначе. Они со-звучат, но как бы в разных тональностях. С Ясеном было бы идеально. Но не хорошо. Такой вот парадокс.

— А то, что у вас в том футляре, — щебетал эльфир, обхватив пальцами края табурета и подавшись вперед, сделавшись похожим на птенца полярной совы, у которого пух еще, но и перья уже полезли, — в футляре тоже молчит, только по-другому. — И пропел: — Виен’да’риен. Так я слышу. Что это значит?

— То, что должно прозвучать, — снова удивился инквизитор.

— Кто так говорит?

— Больше никто. В этом мире.

— Жаль. Хорошо звучит. Будто издалека, но рядом, — проговорил Видь, продолжая пожирать глазами футляр.

К мастеру Ирш-Ири Арен-Тан заглянул до визита к Видмару. Старый сирен с проступившим на щеках от возраста рисунком чешуек и сухой кожей, так плотно обтянувшей тело, что расположенные за ушами мембраны для дыхания под водой сделались заметны, сначала долго щурил подслеповатые глаза, затем надел нос огромные линзы в оправе, кивнул и, кряхтя, ушаркал вглубь лавки-мастерской.

Лег на стол темный футляр. Прямоугольный, совсем не похожий на скрипичный. Розовое нутро было заполнено податливой пористой губкой со дна озера Сир-Ирин, а в выемке лежала ОНА. Скрипка. Черная, глянцевато отблескивающая, как жучиные надкрылья. Эфы сворачивались усами, приподнятые подставкой струны сбегали на гриф и, преодолевая порожек, ныряли в завиток. Колки, выполненные из уникальных приплющенных черных жемчужин, мерцали, будто подмигивали.

Под ребрами тянуло. И пальцы ныли — так хотелось прикоснуться к смычку. Но он теперь не играет. Он всего лишь переворачивает ноты.

Герих был здесь третий раз. В первый — тоже приехал за скрипкой. За этой же. Тогда он был мал, но и она тоже. Так и росли вместе, пока в дом не пришла тишина. Скрипку разбили. Случайно или умышленно, но Арен-Тан нашел ее такой в одном из хранов — шейка была сломана и провисла на струнах, когда он приподнял инструмент. Стало… больно. Это был единственный случай, когда Герих взял вещь из хранилища в личных целях.

Отнес мастеру, потомку того, что создал ее. Попросил починить и сохранить.

— Сколько душ она приняла, — заскрежетал горлом старый сирен, а из его глаз на Гериха посмотрел Пастырь живущих.

— Ни одной, отец мой Арин, — ответил Арен-Тан, но золото уже померкло, в ушах металось сказанное прежде, еще при посвящении «быть тебе среди первых», а скрипичных дел мастер уже говорил только сам: — Она уже не станет звучать как прежде, светен. Нужен новый голос.

— Будет, — уверенно ответил Арен-Тан. Мироздание не терпит пустоты.

А потом случился Видмар.

— Можно? — умильно заглядывая в глаза, канючил эльфир.

Он уже висел на самом краю табурета. Как не опрокинулся только вместе со своим насестом?

Герих кивнул. Чувствовал живым в себе, как осторожно и трепетно руки Видмара взяли инструмент, как подушечки пальцев проскользили по струнам, как…

Глаза Видя распахнулись, сделавшись круглыми. Он приоткрыл рот, чтобы с детской непосредственностью озвучить то, что осознал, но Арен-Тан приложил палец к губам. Не сейчас. Сейчас лучше чаю. И мороженого. Фисташкового.

Мар как раз собирался сесть в магмобиль, когда Лайм позвонил. За сыном водилось такое. Звонить именно в тот момент, когда Холин одной ногой в мобиле, а другой еще снаружи. Марек подумал и остался снаружи целиком.

— Па, я тут думал, — обстоятельно начал Рикорд.

— Нужное дело.

— Ты смеешься.

— Нет, улыбаюсь. Просто смотрю на красивое. О чем думал?

— А с девчонками всегда так сложно? Вот тебе с мамой например?

— С ними не сложно, с ними интересно и иногда страшно. Как на драгонийских горках. Зато всегда можно смотреть на красивое. Им просто нужно давать время для глупостей. И наблюдать, чтобы с ними ничего не стряслось. Это забота.

— Хм… Знаешь, я вот вроде забочусь. Даже посоветовал отдохнуть, а она пошла и работу свою сожгла. Еще тогда, когда вы… Ну… Ну ту, где Дара цветных картинок нарисовала. Жалко. И Дара хорошо рисует, — принялся сумбурно объяснять Лайм.

— Изумительно, — согласился Мар.

— Э-э-э… Я пойду, па.

— Хорошего дня, Рикорд.

— И тебе, па.

Заместитель начальника по оперативной работе Центрального управления магнадзора Нодлута Марек Свер Холин продолжал улыбаться. Он действительно смотрел на красивое. В его руке в лучах уже хорошо перевалившего за полдень летнего солнца играла радугой магическая печать на заверенной заявке в магистериум. Там же, в руке, был приятно пустой старый портфель, который Мар столько времени провозил в багажнике магмобиля.

Совать портфель обратно в багажник было лень и Холин бросил его на заднее сиденье. Глухо звякнуло. Марек покосился на портфель с подозрением. Что может звякать, если там теперь пусто? Рядом, грохоча и позвякивая сваленными на платформу лопатами, в сторону полигона проволокся конструкт. Показалось.

Когда Мар увидел выписку о переводе из банка, у него сначала немного волосы дыбом встали. Опять. В который раз за этот чумной день. Но бисерная нитка хорошо фиксировала, а зажим с однорожьей головой приятно грел в кармашке пиджака, и Холин решил — пора.

Спустился вниз поехал в Академию и все сделал. Теперь можно постоять, поулыбаться. И плевать, что все видят. В конце концов у него мама почти эльф, ему иногда можно.

...

Улыбающийся темный явление редкое, но не невозможное, а вот улыбающийся инквизитор… Но улыбки Гериха Арен-Тана никто не видел, потому что он был в кабинете один. Разве что улыбался он тому же, что и магистр Холин. В конце концов он сейчас-человек и ему иногда нужно.

— Сердце мое, мой рассветный сон… Нежность моя, мое дыхание… Не меня зовешь… Не ко мне тянешься… Не меня ночами ждешь и желаешь не меня…

Осколок шевельнулся и реальность заполнилась шелестом листьев, светом, запахом моря и яблок. Фалмари… Тот, кто говорил мне эти слова там, и тот, кто обнимал меня… Я наконец видела его. Его настоящего. И слышала. Слушала. И мне было бесконечно, невыразимо жаль.

— Как тяжело не касаться… не думать… не видеть… Как невыносимо чувствовать, как болит твоя душа, как тонет в безмолвии… Не плачь… Не плачь… Не плачь…

Так светло и больно было от его слов, и я уже не понимала, это его руки на моем лице или просто ветер. Просто…

Он был так невозможно прекрасен в ореоле света, что мне выжгло горечь и сомнения, тревоги, беспокойство, гнев и обиды, а он все продолжал шептать, покрывая поцелуями мое лицо, прижимая к себе, потому что…