Это было что-то новенькое. Я расфокусировала глаза с протянутого дара и собрала на знакомой до мелочей физии.

— Как это понимать?

— Как есть, — пожал плечами Холин, потянулся через стол и сунул леденец мне в кармашек, за который цеплялся знак надзора, умудрившись и пальцем не коснуться. Только конфеткой. — Соблазняю.

— То есть совсем еще тогда, пару эпох назад, на балу, когда я пряталась, а потом обнаружила куратора, который предложил мне конфетку… Ты меня…

— Точно.

— Чего ты добиваешься?

— Тебя. Разве не ясно? Прекращай упрямиться. Все равно это случится. Рано или поздно… Лучше рано.

— Чтоб ты орал на меня, обвинял, что я плевать хотела на детей, приковал цепью к порогу? Нет уж, увольте, магистр Холин.

— Могу и уволить.

— Это низко и недостойно, Мар.

— Я темный, мне положено, — оскалился Марек, и меня цапнуло его болью. Еще той, до окончательной гибели Ясена, когда мы оба запутались в отражениях. Тогда не слышала я, сейчас — он.

Марек прикрыл глаза, успокоился. Я вдруг заметила морщинки: лучи возле глаз, черточки между бровей, ниточки на лбу, серпики в уголках губ… Так много. Раньше не видела, а теперь будто вуаль спала.

Но холинское сомнение — одна из неизменных вещей в мире.

— Как сказала Годица, у кого ума больше, тот первый на мировую пойдет, — ухмыльнулась тьма.

— И ты, конечно же, решил, что это ты.

— Дай-ка подумать… Да.

Обежал стол, уселся, уставился темными глазищами в самое сердце, склонив голову на бок. В смоляных прядях блеснуло. Паутинка. И еще… много. Запутались?..

— Испугался. Психанул. Орал. Больше не буду.

Пауза. Миг, в который похрустывающие осколки моей сути вот-вот готовы были сомкнуться в целое.

— Наверное, — добавил Мар.

Не сложилось.

— Пошел в з… — палец лег поверх губ, чуть прижимая.

— Не груби, ты же девочка. Ухожу. Но это только начало, мастер Холин. И ты в команде. С тебя доклад о взаимодействии разнополюсных потоков в динамике. Щит, атакующее, хоть бытовое, не суть. Дописала бы свой «Алый шторм», сидела бы, как в свежей яме, глубоко и спокойно, но ты взялась за многоконтурные системы. С размахом взялась, пару книжек из архива конгрегации пришлось через Арен-Тана добывать. Тебя заметили академские умники. Да. И нечего такие глаза делать. Или думаешь, в Холин-мар в подвале тайный схрон раритетов с ограниченным доступом? Отвертеться не выйдет.

Холин… Как всегда. Устроить раздрай внутри и свалить, задев полой пиджака, как кот хвостом, будто напрашиваясь, чтоб цопнули и дали повод облапить в ответ и прижать зубами…

Скрипело. На губах остался карамельный запах.

Геттар когда-то сказал: не некромант, а кондитерская лавка. Но дело не только в леденцах, что Мар постоянно таскает с собой, сует в ящики стола и прячет в магмобиле, как запасливый хомяк. У него действительно такой запах. Его собственный. Киловатая, но сладкая лимонная карамель. Кому-то оскомину набьет, а кому-то — в самый раз.

Ясен почти так же пах. Слаще, будто в лимон щедро домешали меда. Поначалу, а потом появился запах пыли и тлена, как у высохших до прозрачной хрупкости цветов на старой могиле. Особенно, когда он стал живым.

Я была для него, для Ясена. Не по своей воле. Но ведьмы всегда норовят пойти поперек. И вот у нас с Маром тьма на двоих, как бы странно это не звучало. И это навсегда, так же как свет. Просто я хочу, чтобы он понял — нельзя запирать. Никого нельзя запирать. В клетке, какой бы огромной и уютной она ни…

*И-ди-и-и сю-у-у…

Сколы, осколки, лезвия…

Камень и стекло растет из груди и плеч. Черные и белые трехгранные иглы в алой глазури…

М-м-м, что это на тебе такое вкусное?

…да-а-а.*

Да, пусть сам свой доклад пишет, раз ему так надо.

И хрупнула карамелькой, раскалывая подношение тьмы на колючие, тающие на языке, восхитительные кисло-сладкие крупинки. Чтобы заглушить привкус пыли и тлена.

С вечера мама взялась готовить кексы. А перед этим сожгла во дворе у гаража все свои рисунки и папки с работой. Жаль. Лайма Копать позвал подглядывать и было ощущение, что зря горело. Хотя мама возле огня была очень красивая и немножко пугающая. Даже крылья в разогретом от пламени воздухе проступали.

В кухне они с Дарой решили не появляться. Перекусили припасенным печеньем и легли спать. А мама полночи проплакала. Не так, как в ту ночь, когда страшно стало, обычно.

Кексы были к завтраку. Кривоватые, но вкусные. Соленые немного только.

Парадную форму школы Лайм терпеть не мог, чувствовал себя в ней по-дурацки и как девчонка. Дурацкие короткие штаны, будто ему пять, дурацкие полосатые гольфы, короткая курточка и шарф. Тоже дурацкий и тоже полосатый, как гольфы, будто тоже гольф, только его на шею нужно мотать. Хорошо хоть ботинки свои можно было.

Помня про ночные бдения в кухне, рубашку Лайм сам себе погладил. Всё равно у мамы через раз выходило. Так бывает, что какая-то магия не даётся. Лайм, например, по общей стихийной не успевал. А мама бытовыми не дружит.

Дара как увидела его за столом в этой глупой форме для торжеств, сделала круглые глаза и умчалась наверх. Вернулась быстро. А уже у школы, когда они почти что по классам разошлись, сказала: «Сегодня», и посмотрела так. Сразу ясно стало, что придётся ещё час во дворе проваландаться и ждать её после урока.

Вот он и ждал. Влез на дерево и сидел там. Внизу бесновались мелкие, играли в вышибал. Воспитатель вполглаза смотрел за ними из окна первого этажа, чтоб магией не швырялись, а зуботычины и пинки не его забота. Это школа, тут если себя сразу не подашь как надо — так и будешь все время по деревьям, но Лайм не поэтому тут сидел. Просто с ветки было лучше видно двор и немного окно класса, где занимались девчонки и Дара. Сестра супила брови и пару раз показала в окно, что скоро.

За старыми воротами стоял магмобиль. Красный. Знакомый. С чего бы отцу Найниэ тут быть? Вот еще загадка.

Лайм так удивился, что прохлопал звонок, а Дара подкралась и подергала его за дурацкий шарф, уползший вниз удавленным полосатым удавом.

— А там, — начал Лайм, но «феррато» за воротами уже не было.

— Ну? Долго ждать? — спросила бровями сестра, забросила на плечо свой рюкзак с «Черепками» и пошла к боковой калитке.

Тропка вела к остановке магбуса. На том месте, где только что был «феррато», остались довольно глубокие вмятины от силовых подушек, за один раз такое не продавить. Магмобиль тут не единожды останавливался?

Но Дара возмущенно свела лопатки, и Лайм бросился догонять.

Конечная. Окраина Центрального, у старого-престарого парка с насквозь прозеленевшей бронзовой оградой и коренастыми шиповниковыми кустами, росшими, как вздумается. Иногда и поперек дорожки, бугристой и перепаханной понизу корнями.

Сестра шла чуть впереди с видом человека совершенно точно знающего, что делает, и Лайм почти что успокоился. Перед ссорой родителей, она вот так же отцовский портфель с собой таскала. Едва ли не спала с ним в обнимку. Шипела, как голодный гуль над сорным ведром, стоило хоть кончик носа сунуть, чтоб узнать, что она туда напихала.

Парк закончился, и они вышли к небольшой круглой площади с фонтаном. Фонтан был такой же старый и зеленый от патины и склизкого мха, как и бронзовая ограда, что осталась позади. По центру — девицы с пузатыми банками. Щербатые. И девицы, и банки.

Солнце садилось. Лучи, с трудом переваливающие через острые шляпы крыш, спотыкались на щербинах статуй и путались в прыскающих невпопад водяных струях.

Дома толпились вокруг. Места между ними было довольно, но палисадники так заросли, что сложно было в разобрать среди теней, где заканчивается один двор и начинается другой. Однако окна много где светились теплом, а на оградах и углах потрескивали защитные контуры.

У дома с зеленой крышей только одно окно светилось. На первом этаже, справа от крыльца. А еще там тоже стоял знакомый магмобиль. Черный «мартон астин» отца. Только Дара свернула от фонтана налево.