Разбитое никак не затягивалось уже второй день и синяк на скуле сползать не хотел. Стыдно признаться, но т’анэ Эфар приходилось накладывать косметику и морок. Как было появиться в медцентре с побитой физией, когда до этого он с этой же физией, только целой, выгуливал холинских детишек в выставочном центре? Опять бы анекдотов насочиняли. А ему теперь нельзя. Он старейшина и глава дома. Да и перед Найниэ неудобно.

Сейчас даже хорошо, что его нет. Альвине себе не может объяснить, отчего поддался, а пришлось бы сыну объяснять. Впрочем, что тут объяснять. Он в конце концов не железный, а она пришла ночью, вся в трещинах и смятении. И он как дурак вновь сказал, что любит, а она так трогательно старалась его не ранить, обнимала в ответ и делилась светом, хотя самой нужно было, чтобы не рассыпаться на осколки, а внутри струной дрожало — иди сюда.

Вот он и вышел следом. И если бы она не качнулась навстречу, не потянулась губами, не показала, как видит его и как он ей нужен прямо сейчас…

Как невыносимо сладко было целовать ее, забыв обо всем и обо всех, будто не было никого, а вокруг не темный двор перед домом и покатый бок магмобиля, а пронизанный светом сад во владениях Фалмари, запах яблок и она — теплая дрожащая искра, уснувшая у него на коленях.

Тогда он, глядя на нее спящую, только мечтал, чтобы так было, а теперь — так было. И он не нашел в себе сил ее оттолкнуть. Подчиняясь отчаянному, запретному желанию, поймал губы, так осторожно касающиеся его собственных, и присвоил не свою ласку, оставил себе чужую нежность и замирающее на вдохе не о нем сердце.

Оттолкнуть было куда более жестоко. Ведь она во тьме. Ей холодно. И ей. Очень. Нужен. Свет. Много. Света. Сейчас.

*Да-а-а-а*, — пропела бездна на долю мгновения раньше, чем он и не его золотая искра в коконе тьмы стали одним и ударила Голосом по струнам мира.

…деревянный настил, вереница вешек с качающимися бумажными фонарями-клетками для запертых душ шептали, разнося над топью шелестящее «ма»…

…девочка с темно-синими глазами играла на клетчатом ковре перед камином с цветными осколками из разобранного калейдоскопа, раскладывая их в разных комбинациях, будто сферы на доске.

Девушка вся из трещин и осколков, почти таких же, чтобы ли рассыпаны по полу, только разных оттенков темного: черные, серые, отблескивающие зеркальные, протягивала вперед руку словно хвастаясь, что у нее тоже есть кое-что яркое — два браслета, один поверх другого: золотой и тот, что врос под кожу завитками, потому что свет на двоих — это навсегда.

— Красивый.

— Хочешь примерить?

— Он мне сейчас велик. Всё равно у меня потом свой такой будет. А этот оставь. Так будет легче.

— Кому?

— Всем, кому ты свой свет отдаешь. Брось, — сказала девочка, протягивая девушке картонную трубку калейдоскопа. — Я не дотянусь.

— Прямо в камин? Сгорит же.

— Обязательно, но от огня будет свет. Только нужно, чтобы ты са ма…

…колокол, немой и неподвижный, полный тишины, которая вот-вот прозвучит, вспыхнул золотом, проливаясь небесным хоралом, откликаясь на это «ма»…

Ма!

Они пробили грань вместе, светом, оказываясь в доме, наверху, в спальне.

Мир плакал натянутыми струнами, голосами детей стоящих на краю на сотнях крыш, на порогах дверей и в окнах, и от каждой замершей, как сейчас Элена, фигурки тянулись ниточки-паутинки, убегая за край, за окраину. А Митика считала, боясь не успеть удержать. Их всех и замерший на краю мир. Потому что Элену было кому держать, а их сейчас — некому.

Минэ, атта, нелдэ, канта, лемпэ, энквэ, осто, толто, нертэ…

Много. Сколько?

Сколы, осколки… Звенят. Так прекрасно, что ей больно слушать, а не слушать — еще больнее. Но в ней было столько света, что в тот момент она выбирала, подчиняться или подчинять.

Теплый живой свет, против холодного мертвого.

Она — сама. А он — рядом, где-то.

Когда для прочих стало безопасно, Альвине и его сверкающая звездным светом огненная тьма позвали вместе, окончательно разбивая своей тишиной звучащее из-за грани крещендо:

Элена!

— Виен’да’риен. Так я слышу, — сказала Дара и качнулась.

Рикорд толкнул сестру внутрь, Митика бросилась их ловить, вякнул придушенный кот. А потом пришла другая тьма. И Альвине пришлось подставить щеку, вернее, челюсть. Грехопадение хоть и не случилось, но фантазия у Холина была хорошая, он сам себе все прекрасно допридумал и допредставлял.

Нет бы по-простому стукнуть, так еще и магией приложил. Не нарочно, скорее всего, а потому что был на взводе, гранью шел, да и недавний каскадный рывок добавлял огня, но это не точно. Главное, что заметить не успел, как много у них стало общего в энергетическом плане. А вот мельтешащая на краю сознания мелодия Альвине не нравилась. От слова совсем. Как и не заживающая трещинка на губе и дурацкий синяк.

Зеркало отражало знакомую до мелочей физиономию и, странное дело, но и трещинка, и синяк отчего-то делали лицо куда более настоящим, чем прежде, даже до всего. А хотелось, чтобы и красиво было.

В дверь позвонили, а потом и вошли. Альвине, приподнявший пальцы с дрожащей на кончиках «вуалью» морока, прислушался и остался как был. Настоящим.

4

— Здравствуй, лисенок. Ты давно не заглядывала.

Альвине с несказанным удовольствием любовался бывшей супругой, трогательно и значительно округлившейся в районе талии. Ее непременно тут же хотелось окружить заботой, усадить, дать в зубки что-нибудь вкусное и, умиляясь, наблюдать, как она грызет…

Ого! Вот это номер. Т’анэ Эфар чуть прикрыл глаза, выдохнул, очищая энергетику от постороннего и окружил себя слабеньким ментальным щитом.

Услышав Лиссэ (что на языке дивных обозначало «сладость») Альвине не стал надевать не только морок. Люди не владели эмпатией и голосом настолько, чтобы ему, мастеру в перечисленном и физиологически устойчивому к подобному, приходилось себя ограждать. А тут такой сюрприз.

— Доброго дня, Альвине, — трепеща ресницами поздоровалась Лисия.

Она стеснялась своей беременности и старалась руками и сумочкой прикрыть живот под специально скроенным платьем, но это только притягивало взгляд. Хотелось улыбаться. Просто так.

— Я надеялась увидеть Ная. Он не приехал?

— Должен был. Но мы решили, что он побудет в Эфар-мар до конца месяца. Небольшие сложности с даром. Найниэ сейчас нежелательно контактировать с не устойчивыми к голосу живыми.

Он взял ее за нервничающие руки и отвел к креслу. Усадил, вручил вместо сумочки круглую плюшевую подушку — прятаться за ней было удобнее, чем за сумочкой, придвинул пуфик и устроился напротив.

Изумительно, до чего хороша. По светлой коже веснушки бисером, рыжий стал темным, бронзовым, в зеленовато-карих глазах жадный вампирский блеск. Человеческие женщины, даже немножко ведьмы, так восприимчивы к ауре долгоживущих…

Ребенок Лодвейна добавил в энергетику Лисии темного сияния, сделав ее удивительно похожей на Митику, ту с которой он случайно столкнулся в подворотне на Звонца и вмешался, хотя должен был просто наблюдать. Из-за вот этого темного сияния.

Жалел? Случалось. Сомневался? Было. Наделал глупостей? Да. Поспешил? Однозначно. Поступил бы иначе? Нет.

— Ты чудесно выглядишь, Лис.

— Шутишь? Я ужасно толстая и мне все время хочется странного. Мяса с кровью, или просто…

— Крови? — коварно спросил эльф.

— Ужас, да?

— Так ты за этим забежала? Немножечко крови?

— Т’анэ Эфар! Вы совершенно невозможный тип.

— Возможный. Мы сына родили, помнишь?

— Разве такое забудешь? — ответила Лис и зарумянилась, вспомнив обстоятельства, и вильнула глазами в сторону.

— Лодвейн наконец узнал, что станет отцом? — догадался Альвине.

— Да, нечаянно, — и снова порозовела.