Солнце как раз просело чуть ниже, а дома будто наоборот вытянулись вверх, и Лайму почудилось, что этим вот шагом он не просто налево от фонтана свернул, а вообще не пойми куда. Улица была и та, и не та. Даже свет в окнах казался тусклее.

Остановились. За оградой, вдоль, будто охранный контур, которого тут не было, тянулись кривые старые побеги с черными колючими стеблями, почти лишенными листьев, и редкими бутонами такого цвета, будто их в мертвую кровь макали.

Похоже, тут когда-то лавка была. Над крыльцом с покосившимся навесом беззвучно покачивалась нечитаемая вывеска. Казалось, должна бы скрипеть — цепь проржавела — но не скрипела. Сквозь провалившиеся ступеньки, ведущие к двери, пророс бурьян, в левой витрине не было стекол, и оттуда торчали колючие плети дикой розы.

Дом стоял, завалившись чуть назад, темный, настороженный. Это от того, что там давно никого нет?

Лайм моргнул, и картинка тоже моргнула, будто передающее заклинанние в мониторе засбоило — все было серым. Свет, призрачный и блеклый, шел сразу отовсюду. Лайм обернулся. Тень от фонтана кралась по камням, делаясь похожей на странного длинноногого типа с дудочкой. И… будто все звуки исчезли, только фонтан… пел.

За бортиком, там где Лайму было не видно, что-то шебуршалось. Что-то не-живое. Будто везут ладошкой по камню и ногтями… когтями задевает. Такой звук. Вот сейчас пальцы покажутся… Лайм вытянул шею и привстал на цыпочки, заглядывая, но тут Дара больно щипнула за руку, взяла за мизинец и потащила через косую калитку во двор лавки.

Ноги сами понесли к провалившемуся крыльцу.

— Нет, другое, — заговорила Дара, выпустила мизинец и пошла за угол.

Лайм поплелся следом. Плеть цапнула, будто за ногу поддержала. Качнувшийся под просевшим козырьком фонарь мигнул осколком уцелевшего стекла. Закатное солнце отразилось, но все равно казалось — подмигнул. А дом… дышал. Далеко-далеко, как Копать, когда в шкаф залезает: не слышно, но если руку приложить — чувствуешь. Лайм убрал руку с растрескавшегося перильца и оттер испачкавшуюся ладонь о штаны. Все равно уже репьев насажал.

— Здесь, — снова сказала Дара. — Та дверь для чужих.

И отступила в сторону, хоть и поднялась первой.

— А мы свои? — засомневался Лайм.

Сестра подумала-послушала и кивнула.

— По-разному только.

Дверь подалась под рукой даже раньше, чем Лайм коснулся ручки.

Темный узкий коридор. В нем когда-то было тепло.

Небольшой холл и крутая лестница на второй этаж. Здесь когда-то звучали голоса и смех, а одна из ступенек любила говорить «хииих».

Лайм остановился перед лестницей. Там, наверху, все еще тепло. Но Дара качнула головой. Тепло наверху не стоило тревожить. Слишком хрупким оно было. Лайму сделалось грустно и светло одновременно.

В комнате за прилавком когда-то хранили сокровища. У этих комнат особенный звук. В Леве-мар тоже имелась такая. Лайм был мал, но запомнил. Как и тогда, его будто кто-то позвал, толкнул руку, чтобы открыть один из узких ящичков в нижней части пустой пыльной витрины.

Звякнуло.

Внутри пыли не было. Гладкое янтарное дерево, собравшаяся гармошкой бархатная тряпица, древний магфон и три вычурных ключа, стянутые за отверстия в головках обрывком самого обычного ботиночного шнурка. Коричневого. Лайм одним глазом покосился на свои ноги. На правом ботинке был такой же. Оборванный. Утром лопнул. Искать другие ботинки было лень и Рикорд просто завязал узел чуть ниже.

— Как? — спросил он, сестра пожала плечами. Сунула свои паучиные лапки с тонкими пальцами в ящик, ловко свернула ключи в тряпицу и с деловым видом спрятала под курточкой.

— Мы тут за этим? Тогда я зачем? Сама не могла забрать? Давно же тут лежат.

— Могла. Давно. Но нужно — сейчас. А тебе — в подвал.

В подвал, так в подвал. Лайм подумал, что он сегодня мальчишеский план даже перевыполнил. На дереве посидел, штаны вывозил, пошарахался в заброшенном доме, теперь в подвал.

Светсфера едва тлела. В плотной земляной чаше, оплетенной коконом темных, колючих, как ежи, ветвей барбариса, торчала приплюснутая продолговатая, похожая на сложенные вместе ладони, почка из белого камня с тонкими черными прожилками-венками.

— Поклонись корням, — голосом вибрирующим и низким, расслоившимся на несколько других голосов сказала позади Дара. Сестра стояла прямо за спиной и ее огромная тень будто крыльями обнимала за плечи.

Рикорд послушно опустился на колени, протянул руки сквозь барбарис. Поцарапанные закровившие ладони легли на почку-бутон.

— Твой дом, твоя сила, твои корни, — продолжала шептать Дара Элена.

— Мой дом, моя сила, мои корни, — повторил Рикорд.

Прожилки камня на миг сделались красными, будто настоящие вены, раздался щелчок и почка раскрыла темно-серый, цвета пепла, венчик. Спрятанная внутри рубиновая друза мигнула и осторожно затеплилась рыжевато-красным свечным язычком.

Колючие ветки зашевелились, скребясь по рукам, но больше не ранили. Кто-то большой и теплый шебуршался там, с изнанки, сыто и умиротворенно вздыхая, сворачиваясь в пушистый теплый ком. Рикорд той частью себя потянулся и погладил пушистое… между ушами, кажется.

Когда уходили, он понял, что в кармане что-то мешается, и с удивлением обнаружил древний магфон. И когда только сунул? После визита к сердцу дома в голове был сумбур.

На углубление активатора Лайм нажал случайно. Испачканный в крови большой палец щипнуло, экран мигнул…

— Кто это?

— Это ваша дочь, Ворнан.

— Она рыжая.

— Рыжая. И что?

— Но вы не рыжая. У вас вообще в роду рыжих нет.

— Ведьмы — рыжие.

— Она не ведьма.

— Зато вы ведьма.

— Разве я рыжий?

— Вы, если на то пошло, вообще в перьях. И что за гнусные намеки? Полагаете я так хотела детей, что тайком от вас завела себе рыжего любовника? Подите вон немедля. Видеть вас не желаю. Ни ваших подарков, ни ваших не рыжих волос, ни ваших перьев!

Слышались звуки возни, шлепки, будто кого-то шутя били по рукам.

— Прекратите, бессовестный птиц.

— Я не могу сказать своей жене спасибо за прекрасную рыжую дочь?

— Вы не говорите, вы лезете целоваться, хватаете холодными руками и брызжете на меня талым снегом с волос, сложно было пальто снять?

— Нечего было рожать без меня.

— Нечего было слоняться не пойми где, когда я рожала.

— Свет мой…

Потом стало тихо и тепло, как в оставленном доме наверху, как в их собственном доме до того, как отец ушел…

— Ворнан… У вас магфон включен на запись.

— Да? Да и бездна с ним. Вы дадите мне наконец подержать дочь или придется с боем вырывать, как поцелуй?..

Почти стемнело.

Лайм не глядя, тиснул на кнопку на боку, чтобы выключить древний агрегат, но тот не выключился, а набрал чей-то ИД-номер. Потом издал натужный гудок и, окончательно разрядившись, погас.

На крыльце дома напротив, с зеленой крышей, распахнулась дверь. В желтом прямоугольнике света, скрестив руки на груди, стоял темный магистр Марек Холин, и был его взгляд тяжел и синеват.

— Нам сейчас нагорит, — вздохнул Лайм, запихнув магфон обратно в карман.

Марек и сам не знал, какого гуля он забыл в Холин-мар. Впрочем, если подумать, то причина — старый портфель, полюбившийся дочери, который она ему отдала перед уходом и который так и прокатался с ним в магмобиле сначала на заднем сиденье, а потом и под.

Мар уронил магфон и нашел портфель. Удивился еще, что совсем про него забыл. А магфон уронил, потому что, отъехав от Восточного, остановился и сидел то открывая, то сворачивая виртпанель с кнопками быстрого вызова. Открыл снова, подержал палец над единицей, скрипнул зубами, вспомнив, как нахал Кастис лапал чужое за неприличное и слюни распускал, и опять свернул.

Глядь! Не туда!