Я взяла его за руку. Положила идеальную ладонь с идеальными пальцами между своими двумя. Ссадины на костяшках. Свежие. Я в порыве исследовательского энтузиазма бегала по комнате в информатории и руками махала не глядя. А Эфарель опять придумал себе проблему.

— Глупости, тьен Эфар. Это не ты виноват. И выходит, что он тебе должен. Мне прямо хочется ему сказать, чтобы посмотреть, как у него физиономия вытянется от досады. Так что брось трагедии разводить. Позвал и позвал. Я вот как-то детей позвала обедать, а пришел кот.

Альвине снова улыбался. Улыбались лучистые бирюзовые глаза, улыбались идеальной формы губы, уголки ушей выглядывали сквозь распущенные по плечам светло-каштановые пряди, немножечко, совсем капельку завивающиеся на кончиках.

Представляю, какой он был в детстве. А если еще и волосы вились… Таран очарования, кувалда прелести. Бдыщ и наповал. Прямо как «молотом» по не-мертвой драконьей башке. Я вообще-то по другой хотела, но там и от пуговки все очень удачно сотряслось и почти что на место встало.

— Пуговка? Это вот та, которой на рубашке не достает? Не удивлен. Сам едва удерживаю руки, чтоб не проверить, не мерещится ли мне эта красота. Вот это как раз бдыщ и наповал. А наше эльфийское очарование, по большому счету, вранье.

— Прекрати дурака валять, тьен Эфар, — слегка смутилась я, сообразив, что озвучила едва ли не все, о чем подумала. — Я знаю, какой ты.

— Опрометчиво и самонадеянно, искорка. Мы себя не способны познать до конца, что уж о других говорить.

— Мне ты не соврешь, — я потыкала пальцем в грудь намекая на свет на двоих, а самой вспоминалась самодовольная холинская морда, которой и правда никто не мешает теперь гулять по ночам в свое удовольствие.

— Совру, — лучисто улыбаясь, ответил Альвине. — Я ведь говорил тебе как-то…

— Что-то про шпионов, беспринципность и аморальность?

— Именно.

— Врешь прямо сейчас.

— Вру.

— Зачем?

— Говорить правду бывает слишком жестоко по отношению к окружающим.

Я застыла с открытым ртом. Как всегда огорошил и доволен. Обняла себя, потому что осколки вновь мерзко скреблись краями: Мар, мои темные теплышки, вина, озарение, неуверенность…

— Ненавижу эльфов, — прошипела я.

— Точно, отвратные создания, если разобраться, еще и красивые впридачу. А ты… Ты поплачь, огонек, хватит горечь копить. И обиду отпусти тоже. Он вернется, потому что и не уходил. Издали, но рядом, — Эфарель потыкал себе в грудь, как я ему недавно, потянулся и стер внезапные слезы с моего лица. — Вот так-то лучше. Легче?

— Легче, — вздохнула я и шмыгнула носом. — Ты скотина, тьен Эфар, зачем было исподтишка петь?

— Просто немного тепла. Тебе было нужно, а я могу. Почему нет? Так когда-то сказал один прекрасный человек, очень похожий на тебя. — И опять улыбается, глаза невозможно красивые, любовалась бы и любовалась. — А ты зачем приехала?

— За детьми же.

Вон они, две мои звездочки. Спят. И кот. Притворяется. Он даже кота прихватил. Разве можно любить так?

— Спят давно. Поздно. И ты оставайся.

— Знаешь же, что не останусь, а все равно спрашиваешь.

— Знаешь же, что не мог не спросить. — Альвине улыбался, едва заметно, больше бирюзовыми искрами глаз. И светом. Он весь был свет. Приглушенный, домашний, близкий.

Вот. Сейчас. Скажет…

— Амин мелле лле, сердце мое.

— Я помню. Так ты чувствуешь. Спасибо.

Я обняла его. А он меня. Ничего такого, просто свет и тепло. Мне это было нужно, а он мог. Почему нет?

— Доброй ночи, Альвине.

— Доброй ночи, искорка.

Я вышла. Несколько шагов до магмобиля. Обернулась.

Альвине стоял на крыльце, за порогом, как страж на границе света и ночи. Смотрел вслед и все еще надеялся.

Могла ли я быть с ним? Я помню его прохладное плечо под моей щекой в Фалмари-мар, помню, как умеют обжигать страстью его идеальные губы и как ласково могут касаться ру́ки.

Как это, быть с ним полностью, а не только вот так, краешком души, боясь одинаково глубоко ранить вниманием или не вниманием? И почему мне думается об этом сейчас?

Я во тьме, а он — за порогом, и дверь открыта, и нежность его, как свет за спиной, чувствую тепло, а обернусь — обожжет, потому что я — во тьме, а он — за порогом там, куда мне хода нет, но так…

*Хочешь — возьми, — пропела бездна голосом призрака и горло забило жжеными перьями. — И-иди-и…*

Я будто все еще под обломками магстанции, распяленная на каменных иглах, я все еще считаю, как учил меня тот, что ждет на крыльце, сколько учил, столько смеялся, и смех дробился хрустальным эхом, осколками голоса, голосов…

Минэ, атта, нелдэ, канта, лемпэ, энквэ, осто, толто, нертэ…

Тишина.

Холодно.

Мне холодно

Свет, чтобы жить…

Я качнулась вперед и свет поймал меня дрожащими руками.

— Сердце мое, мой рассветный сон… Нежность моя, мое дыхание… Не меня зовешь… Не ко мне тянешься… Не меня ночами ждешь и желаешь не меня… Как тяжело не касаться… не думать… не видеть… Как невыносимо слышать, как болит твоя душа, как тонет в безмолвии… Не плачь… Не плачь… Не плачь…

Я во тьме.

Мне холодно.

И мне.

Очень.

Нужен.

Свет.

Много.

Света.

Сейчас.

*Да-а-а-а*, — пропела бездна.

«УМН потому рядом с резиденцией конгрегации, чтоб разошедшихся тёмных в ежовых рукавицах держать, если что?» — вспомнился Арен-Тану вопрос, заданный служащим-ирийцем пожилому оператору наблюдения у лифта. И вопрос и весь их последующий разговор о внекатегорийных каскадах и пользе чтения.

До следующего по плану визита оставалось еще некоторое время и светен решил, что это время освободилось как раз для беседы, которую он уже прилично откладывал.

Инквизитор спустился в холл, а потом ниже, на минус первый, в операторскую. Ниже были только допросные и камеры предварительного и временного заключения. Проще помариновать невольного гостя здесь, чем всякий раз перевозить.

Вопреки расхожему мнению конкретно в здании Нодлутской конгрегации таких помещений не имелось. Для этого есть надзор и Дат-Кронен. А в тех самых «страшных застенках» на самом деле лишь книги и артефакты, и блоки независимого ядра магсети, отдельной от общегородской, но связанной с нею. Сеть королевства Нодлут подчинялась информационной системе конгрегации, но все думали иначе, и это было правильно.

Войти-выйти из операторской наблюдателей можно было только по пропуску. Пропуск высшего приоритета, какой имелся у Арен-Тана открывал любые двери.

До того как войти, инквизитор уточнил в служебной сети, на месте ли нужный ему служащий и даже сразу поймал его взгляд, стоило двери открыться.

Ждал. И его приятель тоже. Но ему не хватило выдержки и опыта. Ириец чуть втянул голову и отвел взгляд. Плечи дернулись, будто он, как птица, хотел еще и крылом укрыться. Мальчишка… Или нет?

С этими пернатыми тоже не разберешь с первого взгляда, сколько лет. Странные создания, будто мир решил пошутить и прилепил людям крылья.

Но Герих не к нему… Не за ним, хотя парень презанятный.

Пожилой попросил приятеля последить за своим участком, передал ключ-карту от терминала и вышел из огороженного полутораметровым бортиком рабочего места. Таких ячеек, похожих на осиные соты, в просторном помещении было около полусотни. Остальные операторы старались не поглядывать, но любопытство зачастую унять сложнее прочих эмоций и чувств.

— Добрый день, светен, у меня как раз перерыв. Своевременность конек инквизиции?

— Добрый день, мастер Сзакерто, — имечко у собеседника было то еще, и когда Арен-Тан рассматривал его личное дело, подумал о личе. Оба были из Крашти и любопытны не в меру. — Опасно шутите.

— Я знал, что вы оцените. В допросную?

— Не хотелось бы, но там удобнее всего и мешать не станут.

— Тогда я за удобства, — довольно дружелюбно, учитывая обстоятельства, старался улыбаться оператор.