Ведьма… Точно сглазила, когда ляпнула, что ему за двумя не уследить, но он уследит. Как-нибудь.

Внутри гудело, будто кто-то медленно и нудно тянул смычком по струне и звук все длился, длился, длился…

Арен-Тан взял планшет и развернул сообщения, обозначенные значком силуэта в шляпе. «На месте». «Вы были правы, светен, мне это не нравится». «Работаем». «Сфера в игре». «Мы не ошиблись, но кто-то здорово тряхнул доску». «По краю, светен. Счет идет на…»

Не дочитал. Шагнул к окну и, едва не выдрав задвижку, толкнул створку, распахивая десятки лет не открывавшееся окно. Протянутая рука Пастыря живущих отразилась в стекле. Теперь Посланник протягивал обе.

Две руки. Две руки, два глаза, которыми нужно уследить за обоими. Раз, два… А пальцев — десять. Кайнен.

Открытое окно не помогло. Воздуха не хватало, Арен-Тан потянулся к тугому воротничку мантии и остановился. Солнце било в глаза, дрожало отражение в стекле, а где-то за городом счет шел на…

Было важно, чтобы все пуговицы были застегнуты.

Было важно, чтобы она досчитала.

По-эльфийски, так, почему-то, выходит длиннее.

И звук все длился, длился, длился…

Отец мой, Арин, на тебя уповаю…

Герих всегда чувствовал присутствие Пастыря живущих в мире как незавершенную хроматическую гамму без последнего полутона, звучащую в огромном пустом доме с множеством комнат. Незамкнутый цикл.

— Это свойство крови, — объяснял как-то хранитель миров.

— Почему так много связано с кровью?

— Потому что живое.

По краю.

Было важно, чтобы она…

Нертэ.

Обрыв.

Здание УМН вякнуло сигналом тревоги и оделось в кожух высшей защиты. Арен-Тан закрыл окно и отправился туда. Работать. Выполнять свое предназначение.

Холин даже психануть не смог по-человечески. Подкинул, паразит, нежданный сюрприз в виде рванувшего на новый каскадный уровень дара.

Привратный знак — истинное произведение искусства поющих светом — держал, но этого было мало. Собственный якорь замглавы УМН Мара Холина, его жена с шилом в одном месте, была уже за гранью, и стоит сейчас разжать «когти», как настырная темная душа замнача тут же сиганет в бездну следом за ней. Но обязательно было нужно, чтобы кто-то остался.

Арен-Тан спешно перебирал в голове варианты. Один, второй, четвертый.

Вспыхнуло. А вот и третий. Контраст парадных одежд Эфареля с его же осунувшимся почти до костей бледным лицом и почти безумными глазами был убийственный. Сверкающий шлейф тянулся хвостом за границу тающего перехода. Прозвучал голос, и все замерли.

Арен-Тан скривился. В ушах мерзко зазудело, затылок ломило от того, что приходилось держать морок и Холина, чтоб следом за… Задница…

Эльф пинком силы выбил из рук инквизитора петлю, ломанулся поперек щитов в темный водоворот формирующегося провала за грань и двинул некроформе Холина в челюсть. Схватил за полезшие из загривка ленты мрака и одним ударом вколотил обратно.

Лег рядом. Лицом к лицу. Губы шевельнулись. Голосом той, что осыпа́лась пеплом на серое:

— Я здесь, сердце мое. Вернись.

Затем резко встал и хотел уйти прочь, но Арен-Тан коснулся локтя.

— Агент Валар…

— Я сделал, что нужно.

Выдернул локоть и стремительно вышел, а жуткая смесь бездной боли и надежды осталась.

Да полно… Способен ли кто-то еще чувствовать так? Знать голос для каждого, чтобы совпасть? Звать эхом чужой сути… Впрочем, не чужой… Это все свет на двоих… На двоих ли?

Разделенный свет — один из немногих, очень немногих, по пальцам одной руки перечесть, действительно светлый ритуал, завязанный изначально именно на кровь и жизнь, и только потом — на энергетику. Точно столько же пальцев на одной руке показал Пастырь живущих, чтобы ответить на давний вопрос Арен-Тана о том, сколько Эфар выжило после катаклизма, уничтожившего большую часть Светлого леса, шпили Эфар-мар и уникальный род долгоживущих. Агента Валар сочли погибшим. Не без оснований.

— Как? — спросил Герих тогда, больше пятнадцати лет назад, у ввалившегося к нему в кабинет существа, которое лишь отдаленно напоминало блистательного Альвине Эфареля: в страшне шрамы, полубезумные от пережитого глаза. — Как?

— Меня было кому звать, чтобы я смог вернуться и хранить. И я буду. Убью, совру, предам, подставлю горло под нож, вернусь из бездны. Чтобы у меня был мой свет, нужно чтобы жила моя огненная искра. От огня родится свет, а от света — тень, и тень будет таиться во тьме, а тьма — бесконечно стремиться к свету. Но всякий огонь, кто бы его не разжег, это огонь Хранящих, — хрипел, упершись дрожащими изуродованными руками с бугристой кожей в стол и сиял золотом. Потом моргнул, приходя в себя, и потребовал вот прямо сейчас разморозить доступ к счету, который королевский банк уже опечатал для передачи прав возможным наследникам.

Четверо. Столько Эфар осталось. Трое и один. Когда Арин приподнял кисть, большой палец прижался к ладони, а мизинец чуть оттопырился в сторону. Как на древних фресках в местах почитания Изначальной Тьмы, где на этом мизинце у Посланника кольцо с ключами от Ее Чертогов. Как на статуе, венчающей храм Света, только ключей на длани нет.

— Сворачивай балаган, — безапелляционно вломилось в сознание, и Арен-Тану захотелось прилечь на полу рядом с Холином.

— Да, отец мой Арин, — ответил Герих.

Отдохнуть бы… Но отдыхать было некогда.

Пока техбригада возилась с коротнувшими от эльфийского выхода… выходки щитами высшей защиты, пока измаявшиеся ожиданием целители оказывали всяческую помощь нуждающимся и тем кто себя таковыми посчитал, пока ни на что не реагирующего Холина, упаковали в реанимационную капсулу прямо как был, в красной накидке, солнце почти село.

Вечер — время надежд.

Да что ж ты будешь делать! Хотя на язык просилось сакраментальное «глядь» и прочий народный фольклор.

Арен-Тан спустился с крыльца и подал руку сидящему на мостовой целителю, озадаченно трущему глаза. Один замер, судорожно сглатывая, еще один лежал внутри магбуса, куда должны были водрузить капсулу с Холином. Только ноги свисали.

Холина, ясное дело, тут больше не было. От самой капсулы остались невнятные обломки, медленно оседающие в куче черной пыли.

Переход гранью без экрана на целителей возымел такой же эффект, как явление тьена Эфар светлым порталом на темных: звезды в глазах, звон в ушах и состояние прибитости пыльным мешком. Отомстил за своих.

Значит, Митика пришла в себя и озадачилась, отчего никто не явился надрать ей уши за безрассудство. Или просто позвала.

Арен-Тан помнит, как она звучит за гранью. Слышал, когда проводили ритуал над Холином. Только ее зов и удерживал тогда суть некроманта, по капле утекающую в бездну. Это тоже был бесконечно длящийся звук, струна, низкая, на обертонах, и если бы можно было к ней прикоснуться, наверняка пальцы ощутили бы вибрацию резонанса.

По большому счету Холину нужно медаль выдать «за мужество». И за то, что он каким-то дивным (ну-ну, дивным) образом умудрялся отвлекать свою неправильную ведьму от любимой работы столько времени. Как чувствовал, что стоит ей вернуться, тут же приключений соберет.

До корпуса мед-блока надзора можно было и пешком дойти. Как раз Холин продерется через щиты (давно менять пора), потому что в дверь ему, как прочим смертным, ходить зазорно, успеет пообнимать жену, может, и нотаций почитает между делом. А он, Арен-Тан, на них посмотрит.

Но даже налюбовавшись на язвящих, счастливых до одури темных, инквизитор отправился не домой.

Еще один визит.

— Вам нельзя было покидать полигон, — сходу заявил Арен-Тан, толкнув дверь в выделенную личу каморку.

Питиво не привстал и не кивнул, разве что из вежливости свет-сферу зажег. Впрочем, Арен-Тан тоже вошел без приветствия.

— Прямой запрет не был озвучен, светен, — ровно отозвался на упрек некрарх.