— Глядь! — воскликнул Лодвейн, успевший опознать в Есмале Есмала. — И тут крысы.

— Как в зеркало смотреть, — поддакнула я. — Откуда такой красивый?

— Оттуда, — нервно дернул плечом Дан. — Пещеры за Кроненом. Я еще когда говорил, что добром не обойдется и стопку бумаги исписал со всякими «рыкомендациями».

— Почему «ры»?

— Потому что злой был. И сейчас злой. И Став сейчас приедет злой. И я тебе нечеловечески сочувствую, уважаемая и.о.

— Это почему? Все поздравляют, а ты сочувствуешь.

— Это потому, что ты, судя по всему, тоже только приехала, а там — Дан ткнул пальцем в дергающуюся туда-сюда дверь отделения, — однозначный трындец. Потому что если трындец случается, он случается во всех местах одновременно. Это закон всемирного трындеца. Иди и руководи теперь этим.

Но пошли мы вместе. Через служебный вход, на дверь которого Пышко, больше некому, повесил родную глазу старую табличку «Только для».

В зале для посетителей творился бедлам. Закипающий чайником Подхолмс со вздыбленными волосами орал в магфон, потому что иначе слышно не было. Бросившийся мне навстречу Кастис глаза имел квадратные, поскольку на него свалили все, что можно, как на единственное оставшееся в отделении формально начальственное лицо.

Носились чьи-то дети, визгливо требовала разобраться с беспределом мадам с жидкими волосенками, настоятельно просила уступить место пожилая ведьма, нудно приставал ко всем с вопросами, где взять бланк для заявки, печальный гном, толкались локтями у выдающего номерки терминала прочие страждущие справедливости. А я поймала себя на мысли, что мне хорошо.

Я радостно улыбнулась и сразу стало тихо и покой… спокойно. Всем вдруг хватило мест на шести стульях. Можно же и в два слоя сесть, да? Внезапно нашлись бланки для заявок и моментально упорядочилась очередь у терминала. Дети замерли, поникли вздыбленные волосы у Пышко, а глаза у Кастиса хоть и стали чуть больше, но приобрели форму близкую к естественной.

— Э-э-э, — протянул Дан, — мастер Холин, вырез у тебя зачетный, и глаза красивые, все, даже синий, но перья с когтями и искры по полу это как-то перебор, не находишь? А хотя… У любого трындеца должна быть система, а у системы — центр, этакое сосредоточение бездной дури.

А еще бывают моменты, когда ты внезапно понимаешь, что все понимаешь. Так случилось и со мной. Поэтому я развернулась и вышла. На крыльце меня попытался остановить комиссар арГорни, злой, как и обещал Дан, и такой же ароматный, но я ласково сказала ему, что у меня выходной, и он отстал, на всякий случай свернув пальцы в оберег от сглаза и поплевав мне вслед через плечо.

— Куда она такая вся… умиротворенная? — ошеломленно спросил Лодвейн, на всякий случай выскочивший наружу.

— Сказала, что в информаторий, — так же удивленно отозвался Став.

Из здания информатория я вышла с пустой головой. Будто я шутейный шар на палочке, а место мозгов — алхимический газ, от которого голос делается, как у мыши, если подышать.

Вокруг было темно и пустовато, как на семейном счете. Странно, что Холин не позвонил поорать за транжирство. Или границы его понимания даже на деньги теперь распространяются? Счет-то общий. Но я на благое дело.

Папа, к примеру, не жаловал спонтанные траты, но всегда шел на уступки если ему четко и обстоятельно разъяснить причины. Лишних денег у нас не водилось, папа считал, что они должны работать, а не просто лежать.

Вот я их и пустила в работу. Прибыли с этого точно никакой, но дело однозначно благое. Я надеюсь. В итоге. Наверное. Что-то мне подсказывает.

Нужно отложить и систематизировать позже. Когда голова станет головой, а не как у Холина после просроченного зелья.

По коже драло ознобом и перья лезли горячим внутрь. Я вся скрипела и боялась себя растерять. Слишком сложным было то, что мне открылось. Невообразимо. Осколки внутри меня ерзали, но нити-скрепы не давали им пробиться наружу. Я еще руками себя обхватила на всякий случай, пока до магмобиля шла. Села. Рука с активатором хода замерла над щелью контакта. Когтистая. К моменту, когда я приеду к домой, должны пропасть.

Деньги ресурс возобновляемый. Рудник работает стабильно. Детские счета я не трогала, да если бы тронула… У них еще дедушка есть. Хоть я терпеть не могу паука Кастора Холина, больше похожего на конструкта, чем на живого, неужели он не вложится в образование внуков если не личными средствами, то средствами фонда?

То что у нас с Маром оба дитяти тьмы достойны стипендии, это как гуль на пустыре за старым кладбищем — его не видно, но он есть. Лаймуже чудит в меру сил и фантазии. Один чемодан в садовом домике чего стоит. А эти его мертвые ежи с детками?

Ладно, нужно быть честной, когда в арендованный зал с терминалом вычислителя в очередной раз пролезла голова дежурного оператора и спросила: «Продлевать будете», о детях я не думала. Я, кажется, вообще не думала, частью находясь внутри вирт-симуляции, которая продолжала достраиваться и все никак не…

— Буду, — ответила я. — Сколько?

— Как и раньше, полсотни за минуту.

— Медленно, — отозвалась я. — Можно ускорить? Ей будто мощности не хватает.

— М-м-м, — задумался смотритель, — можно. Если ограничить потребности города. На некоторое время, но это…

— Сколько?

Вот так это и произошло. Система достроилась, счет показал дно. В доме тоже было пусто. Я даже во двор не стала заезжать, хотя особняк приветливо зажег светсферы на первом этаже и над крыльцом. Развернулась и направилась к дому, который арендовал Эфарель.

Можно было позвонить, но для звонка поздновато. А для визита? Это эгоистично и слишком по-темному, но я точно знала, что Альвине будет рад мне в любое время и в любом виде. Как Холин. Только иначе. Марек — моя тьма, а Альвине — свет, у меня и свое есть, и тьма, и свет, и еще всякое, а примерной матерью мне не быть никогда. В итоге. Наверное. Что-то мне подсказывает. Но я надеюсь.

Он ждал меня и дверь открыл сам. Улыбался. Теплый свет вместо приветствия, касание руки и немного укоризны. Знаю, поздно, прости. Исправиться не обещаю, но буду стараться.

— Горячий шоколад? — предложил эльф.

Я прислушалась к себе и поняла, что и правда, шоколад будет как раз то, что нужно. Хотя порыдать в уголке тоже было бы неплохо. Столько всего разного: Мар, мои темные теплышки, осколки, вина, озарение, неуверенность…

Альвине вышел, но скоро вернулся с чашкой, а я облюбовала диванчик в углу холла. Маленький, как раз двоим сесть.

Сел и вручил горячее и сладкое. С двумя маленькими зефирками — кремовой и лимонной. Лимонную я схрупала первой.

Когда чашка была пуста, Эфарель прищурил свои бирюзовые глазищи и спросил:

— А твой муж в курсе, где ты по ночам гуляешь?

— По ночам я чаще работаю, чем гуляю. Но его это волновать не должно. Я же от него отчета не требую, где он… по ночам… гуляет.

Опять перья полезли. Какая я нервная стала. И все время это ощущение, будто струна дрожит. Голоса слышу… Голос. Один. С другой стороны. Кто меня просил инквизиторские вещи хватать? Никто. Главное, зудит и ноет как сквозняк: «И-и-и-и, сю-у-у-у…»

Мигнули светсферы, я поежилась, Альвине чуть нахмурился, легонько, кончиками пальцев, погладил мою ладонь с альтернативным маникюром и мерзкий сквозняк исчез. И когти тоже, а у Эфареля стал такой особенный вид, почти как когда он мне о своей сердечной привязанности в глаза сказал.

— Я немного виноват перед ним. Перед Холином твоим. Только не смей ему сказать, его самомнение этого не вынесет.

— Альвине?..

— В тот страшный день… — лицо он удержал, но меня пронзило пережитой болью, захотелось придвинуться ближе и обнять, устроить его голову у себя на плече и сидеть, перебирая шелковистые пряди, пока снова не станет…

— Альвине! — возмутилась я потоку очарования.

— Прости, я не нарочно, было очень страшно, что ты уйдешь. И ты… уходила. Так далеко во тьму… Не слышала. Я ничего не мог сделать для тебя, только делиться светом и дать… досчитать. А Холин… Он просто пошел следом за тобой. Не раздумывая. Вот тогда я его обманул. Позвал твоим голосом и светом, что ты делишь со мной. Мне пришлось. Чтобы хоть кто-то остался с Дарой и Рикордом. Обязательно нужно было, чтобы кто-то из вас остался.