— О… О… И… И что теперь с этим делать?

Действительно, что мне теперь с этим делать?

— Зачем с этим что-то делать? Разве в любви есть что-то дурное? Люди… Упрекаете нас за холодность и тысячелетние правила, а сами стыдитесь чувств и прячете сердце там, где его нужно открыть. Я думал, ты поняла это, пока мы были вместе, пусть и недолго.

Мои плечи обнял теплый свет, и я точно знала, все, сказанное Альвине для Лисии, было сказано и для меня тоже.

— Но мальчик переживает! — волновалась мать, и я ее даже понимала.

— У него возраст сейчас такой, он переживает по любому поводу. Со временем перестанет или научится скрывать. Уже поздно, Лис. Вот теперь нам действительно пора.

«Теплой ночи, свет мой», — бледным золотом отозвался внутри меня голос и я одновременно была потрясена, восхищена и немного обижена. Как тогда, когда я родила и тут же едва не потеряла Дару, а Альвине позвал ее ускользающую душу, которую Мар держал на пороге, обратно в мир своим светом.

Ушастые пройдохи… Вечно утаивают свои возможности, чтоб выбрать момент и ошарашить до глубины души. Оказывается, он может говорить со мной так же как мы с Маром. Почему?

«Потому что. — Улыбка, радужные блики, щекотное тепло. — Свет на двоих это навсегда, искорка.»

— А попрощаться? — забеспокоилась Лисия.

— Я уже попрощался. А ты уже сказала Дантеру? Нет? Зря. Поторопись, а то у некоторых, и у меня в том числе, уже кончик языка зудит его обрадовать. Не вызывай такси, я тебя отвезу. Найниэ…

Три разных оттенка голоса: один для меня, один для Лисии, для сына — третий.

Ощущение светлых объятий пропало, и я покинула укрытие.

Най, значительно прибавивший в росте и оттого кажущийся тощим, бесшумно вышел из столовой, отправился следом за родителями, бросив на меня с порога теплый лучистый взгляд сквозь рыжую челку. Не ответить было невозможно.

Провела гостей до двери и…

— Эфарель.

— Холин. — Четвертый оттенок.

Как именно приветствовали друг друга, старательно от этой дружбы открещивающиеся эльф и некромант, я дословно не расслышала, просто ждала у порога.

— Я ему уши откручу, — угрожающе, но беззлобно, рокотала тьма, тиская мои ребра, пока я, отчего-то расчувствовашись, хлюпала носом в форменный пиджак, — за то, что довел тебя до слез.

— Это слезы радости.

— Я тоже буду радоваться в процессе откручивания, может даже всплакну. Ужин весь сожгли или что-то осталось?

— Холин, ты невозможный.

— Возможный, но невозможно голодный.

— Мог бы и поесть там, где спал, — я потянулась, добыла у него из волос скрепку, заверив, что сама ее Ставу верну с почестями и извинениями за нечаянный ущерб. Помимо скрепки, Мар украсился гномьей напутственной руной в зеркальном отображении, у Става была такая на костяной закладке в журнале заявок. Ругательная.

— Теперь я понимаю, к чему были слова Эфареля про добрый путь. Еще и лыбился, — вздохнул Мар, когда я сообщила ему про руну, и почти тут же дернул бровью на появившихся в гостиной детей. Те быстро похватали свое добро и рванули наверх, по спальням.

— В кого у нее такие глаза, — задумчиво протянула я, глядя в след умчавшейся дочери.

— Ты сейчас в своей порядочности сомневаешься или в моей родословной? — ерничал Холин, подталкивая меня в сторону кухни.

— Молчал бы уже, дитя межвидового скрещивания.

— Чьи бы ящерки́ ревели.

— А если серьезно?

— Если серьезно, то у моей прабабки Эленар, первой жены прадеда, не Севера, родного, погибшего где-то в зоне карантина*, были точно такие же очень темные синие глаза. Посидишь со мной пока я поем?

— Я лучше полежу.

— Договорились.

* Подробнее об этих событиях в книге «Осколки тени и света»

Марек вздрогнул, но проснулась я не от этого. Меня окатило ужасом. Таким глубоким, что в первое мгновение я забыла, где нахожусь, а в следующее меня уже сжимали в объятиях так, что дышать стало нечем. Ребра заныли. Со спины и боков давило тисками, в грудь било набатом.

— Мар… Мар…

Я кое-как выпутала руки, гладя его по напряженному лицу и убирая упавшие на лоб отросшие волосы. Марека дергало на две ипостаси в такт бешеным ударам сердца, глаза, подсвеченные синим были безумные.

Я чувствовала, как над домом один за другим разворачиваются щиты, как такой же купол, а над ним еще несколько, накрывает постель.

Теперь я уже боялась сама, а не просто отражала.

— Мар!

Дернула его голову на себя и впилась в губы, прикусывая до крови. Когти с огненной кромкой, отросшие от резонанса бьющей сквозь меня тьмы, вонзились в его кожу.

Мар…

Ответил. Губами, телом и сутью.

— Мика… ты здесь… — обмяк и отпустил меня, потрогал языком прокушенную губу.

Щиты полопались, как стая мыльных пузырей, в ушах зачесалось. Дом выдохнул, расчехлил спешно забранные ставнями окна, втянул странную наросшую на стены игольчатую броню и впустил в комнату блеклый лунный свет.

— Где мне еще быть? — шипела я вне себя от облегчения, ведь я понятия не имею, что делать с идущим в разнос даром, хотя с самой случалось не единожды. Глушить как темный источник? — Что за фокусы с эффектом апокалипсиса?

— Дурной сон, — совершенно спокойно ответил Мар. — Можно было и… не кусаться. Так сильно.

Поерзал, устраиваясь на спине, и закрыл глаза, умиротворенный, будто не он сейчас за порог чуть не рухнул в полубессознательном состоянии, активировав вокруг дома охрану по приоритету высшей защиты. Я, скрипя помятыми ребрами, поднялась и потрогала его лоб.

— Что? — спросил он, приоткрыв один глаз.

— Пытаюсь понять, ты просто на голову ушибленный или у тебя жар.

— Просто сон. Спокойной ночи, — закрыл глаз, похлопал меня по руке и морду отвернул.

Пару минут было тихо. Я прислушивалась к его дыханию и начала задремывать сама, когда на грани слышимости раздался ЭТОТ ЗВУК.

Началось все примерно недели две назад, может, чуть раньше, незадолго до того, как мы укрепляли защиту дома согласно свежайшему дополнению к постановлению «Об охране жилых помещений».

Будто маленькие увесистые лапки. Топ-топ-топ. Топ-топ-топ.

У меня дернулось веко.

— Мар, — заунывно зашептала я, — ты спишь?

— Угу. И ты спи.

— Я не могу, — стенала я, — опять этот звук мне мешает.

— А мне нет, потому что никакого звука нет, — буркнул супруг и зарылся носом в подушку поглубже.

Я обиженно засопела. Холин повернулся, придвинулся, обнял. Рука, лежащая поперек меня, обмякла. Уснул? Мне не засыпалось и не лежалось. Я слышала мерзкий топоток так, словно топотали у меня под черепом, и принялась возиться, пытаясь натянуть одеяло на уши.

— Хм… — муркнул Марек, рука активировалась и поползла по животу. — А теперь мешает.

— Отвернись и мешать не будет.

— Лучше ты повернись и точно не будет. Хотя, можешь не поворачиваться. Со спины подкрадываться интереснее.

— Мар… Нам на работу.

— Угу, — заурчала тьма, горячо дыша мне в затылок, и продолжила поползновения, — но раз мы все равно проснулись…

— Мар.

— Ну что опять? — шепотом возмутился Холин, остановленный в лучших побуждениях.

По коридору зашлепали. Дверь бесшумно открылась и в щели вспыхнули синевато-зеленые огоньки. Две штуки комплектом.

— Ма, па, а у мертвеньких ёжиков детки бывают?

Я уткнулась в подушку, чтоб не расхохотаться в голос, а Марек, как настоящий темный и отец, держал лицо кирпичом. И молчал. Потом встал и пошел к топчущемуся в дверях Лайму.

Направляясь к спальне сына, он занудным голосом читал лекцию о репродуктивной системе не-мертвых, а вернее, о ее полной несостоятельности.

Даже мне спать захотелось. Я, может, и уснула бы, но Холин вернулся, сопя, полез под одеяло и принялся совать свои холодные руки на мои теплые сонные бока.

— Уложил? — чисто для проформы муркнула я.