— Стажер пусть работает. Этот, с перьями. Я спать хочу и вообще у меня дети мать не видели сутки уже. Он мои ночные на весь остаток месяца себе взял если что. И спокойной ночи.

А чтоб не успели остановить — призвала тьму и слилась гранью под завывания охранной системы здания, среагировавшей на мой уход, как на попытку проникновения на стратегически важный объект.

В доме стояла тишина. Просилось добавить мертвая, но это был все же ведьмачий дом, несмотря на магическую ориентацию в нем живущих, так что…

— Уо-о-о-у-у-у, — раздалось из кухни песнью скорби.

Живот подвыл, я заглянула в обитель хлебов.

Копать торчал посреди стола, распихав по краям солонки-конфетницы и задрав морду к люстре. Выл на сидящего там, в центре, на самой шишечке, серебристого паука.

Мое появление было отмечено поворотом уха, и песня продолжилась. Аппетиту и принятию пищи это не мешало — места на столе было достаточно, поэтому я позволила тварям продолжить общение.

Есть — было. Значит вчера приходила Годица. Когда не приходила, меня по возвращении с ночной мог ждать подгорелонедопеченный омлет, милокривой бутерброд, вполне сносная каша или ничего, если малолетние, но вполне самостоятельные кулинары вполне самостоятельно проспали.

Или что вечером в мое отсутствие являлся магистр-тьма-Холин. Этот любил и умел проводить инспекцию на кухне.

— Кх! Кх! Мке-ке-ке!

У меня едва суп носом не пошел. Ложка вывернулась из рук, я вскочила, перехватывая табуретку за ногу, готовая вломить. Но звуки парующихся гулей шли из кота.

— М-м-мо-у-у. К-к-к-кек.

Вряд ли Копать мог заглотнуть живьем двух разнополых падальщиков и им внутри так понравилось, что они принялись амуры разводить, но я вняла оригинальному предупреждению и пристально взглянула на паука.

Паук смутился, забежал на невидимую мне часть шишечки, Копать засопел и задергал задом, перетаптываясь и чуть пригибаясь. Я выпустила темную ленту, чтобы сцапать членистоногое на люстре, но паук не сцапался, он свалился. Блеснули алые звезды в кошачьих глазах, мелькнули белые клыки, раздался хруп и воцарилась благодать.

Шерстистая зараза подошла, понюхала суп в тарелке, скривилась, мазнула мне кончиком хвоста по носу и упала со стола.

Туц в черыре лапы, который был точно слышен даже у входной двери, и от которого вздребезднулись сковородки, сложно назвать спрыгиванием. Животное весом в условные шесть кило не могло по всем законам издавать такой звук при спрыгивании, но издавало. А еще жрало в три горла, в них же вопило, растворялось в воздухе со скоростью звука и так же возникало, если хлопнуть холодильным шкафом или зашуршать в ночи карамелькой. Но дети любили Копатя, а Копать любил их. И меня иногда. Без особой взаимности. У нас было деловое соглашение.

Дальше по плану было спать.

Пробралась к подходу наверх с подлестничной стороны, но напрасно. Дверь в бывший кабинет папы и почти бывший Холина была открыта широко, так что с первых ступенек хорошо просматривался край стола с внушительным пакетом из информатория, где я спустила бездную прорву денег на расчет и визуализацию модели своей теории, описанной в благополучно сожженной магистерской. Видеть результаты труда было, как первый раз некроформу Марека — сладостный ужас.

И что делаю я, когда меня ждут великие свершения и академические высоты? Я говорю им — не сегодня.

Говорила я это уже порядочно времени, всегда закрывала дверь, но дверь все равно оказывалась открытой. Настырная слава не давала покоя, как ежеквартальный «темный сбор». Такой специальный налог для практикующих темных, откуда в основном и выплачивались усмиряющие и примирительные, если некромант, к примеру, гоняясь за чьим-то беспокойным дедушкой, побеспокоил попавшийся на пути палисадник, магмобиль, веранду, дом… Насколько я знала, каждый уважающий себя темный всячески увиливал от уплаты в надежде на «а вдруг» до крайнего срока. И почти у каждого был свой коэффициент разрушительности.

Здесь скорбно помолчим.

И спать. Нет, сразу кабинет закрыть, а потом — спа-а-ать.

Спалось сладко, снилось интересно, просыпалось интригующе, если учесть, что именно снилось. И тут верхние 90+ прижали, в шею заурчали, ухо осыпали поцелуями и нежно прикусили мочку.

— Ма-а-ар… Ты, животное, что ты тут?.. Копать! Мать твою кошку! Фу, слюнявое чудовище…

Оттерев о подушку кошачьи нежности в состоянии «ы-ы-ы», набросила халат и, не заморачиваясь поиском тапок, пошлепала наружу, где ощущалась какая-то родственная активность.

Проспала я часов пять, значит оба дитяти тьмы уже явились из школы и, судя по запахам, что-то сожгли на кухне.

Глаза открылись ближе к середине лестницы и открылись широко. Посреди холла, друг напротив друга, многозначительно растопырив полы плащей — короткий экстремально розовый и длинный проникновенно черный — стояли дочь и стажер с перьями. Причем ракурс и у меня, и у них был такой, что мне было совсем не видно то, что было видно им.

Но глаза все равно протереть хотелось, а мысли — прополоскать.

— А что тут происходит?

— Мы с Каем друг другу показали, — вдруг заговорила дочь, чем окончательно меня шокировала.

— Что показали?

— Хиих… Бусинки. Я ему свои бусинки, он мне свою.

— Чего? — я нащупала рядышком с собой перила, прислонила туловище и принялась тихонько сползать.

— Ма-а… Мастер Холин… Ну… Вот! — нашёлся стажёр и, оттянув витой шнурок, поднял вверх болтающуюся на нем красную бусину. — Фамильная! У меня гранатовая, у сестры хаулитовая.

— У тебя еще и сестра?

— Ага, близнецы мы. У нас всегда по двое. Один тёмный, другой светлый.

«Два весёлых гуля», — тут же пропело у меня в голове. Рекламóроки — страшная вещь, застревают намертво.

— А какого гуля ты тут?

— Дневник по практике подписать.

— По четвергам не подаю.

— Сегодня среда.

— Глядь! — орнула я. — Копать! Зараза!

Кошак подкрался и, воспользовавшись моим отвлеченным состоянием, принялся шершавить языком и надкусывать пальцы на ноге.

— Лайм!

— Да мам? — тут же нарисовался на верхних ступеньках сын с моими тапками в руках. Он, как и Копать, обожал возникать из ниоткуда, шастая тенью с домьего попустительства.

— Ты это кормил?

Перехваченный за шкирняк кот пустил носом пузырик и поджал лапы зайцем, наглые зенки, прищурившись, косились мне за ухо.

— Э-э-э… нет.

Теперь ясно, откуда мне столько любви.

— Так покорми, иначе однажды он сожрёт что-нибудь не то и всем будет печально.

— Он сдохнет? — поинтересовалось доброе дитя.

— У вас не будет меня. Эй, стажер, как там тебя?

— Кай-Моран же, я же гово…

— Давай сюда свою графомань.

Я спустилась, отдала кота мечтательно улыбающийся дочке. Та молча направилась к кухне, кивком позвав за собой Лайма, тоже спустившегося и спустившего тапки.

Как только дети, переглядываясь как заговорщики, удалились, я спрятала облизанные ноги, взяла у детинушки замусляканную тетрадку, будто у него тоже дома кот. Пощелкала пальцами. Сообразительный парень тут же вложил в них ручку.

Проглядывая отчеты, написанные неожиданно разборчивым почерком, я сквозь ресницы любовалась на красивое. Ну до чего хорош, пернатый стервец. И глаза лукавые смотрят прямо в…

— Ни стыда, ни совести, — вздохнула я тем, куда он смотрел.

— Не-а. Я темный. Мне не положено.

— Будем воспитывать.

— Кнутом или пряником?

— Лопатой.

— Мастер Холин, а вы со мной на кладбище пойдете?

— Обязательно, — многообещающе оскалилась я и шлепнула тетрадкой в широкую грудь. — И забей кокетничать с куратором, на оценку не повлияет, а я тебе в матери гожусь.

— Это вряд ли, максимум я ваш не очень младший брат, — заулыбался Кай.

— Исчезни, младший брат, пока я тебя по-сестрински не проводила.

— Это как?

— Пинками.

Стажер тут же нашел, где дверь, но не удержался и заглянул в тетрадку. Узрел наличие исправлений и отсутствие подписи и бровки домиком собрал. Но я была закалена браком, двумя детьми и котом. Кстати, что-то там, куда последние удалились, подозрительно тихо.