— Бесподобно, — заявил эльф, когда мы с Маром в обнимку объявились посреди холла.

Эфарель в сияющем бело-золотом одеянии со следами спешной и не слишком тщательной чистки, окупировал диван и был центром занимательной скульптурной группы, глядящей на нас во все глаза. Под левый бок к нему воробушком приткнулась Дара в обнимку со старым портфелем Марека, Лайм и Най гордо и независимо сидели впритирку с подлокотниками по краям. Глаза у обоих были подозрительно красные.

— Элена, — мягко произнес Альвине, — теперь можно отпустить.

Я только сейчас заметила, что дочь вцепилась в один из золотистых шнуров на поясе Эфареля до белых костяшек.

— Доброй ночи, звездочка, — так же ласково сказал он ей, когда пальцы разжались. — Доброй ночи, Рикард. Найниэ, — голос неуловимо поменялся, переходя в другую тональность, — нам пора.

Най, худенький и немножко нескладный, поднялся, пробормотал слова прощания, смущенно отводя глаза. Да, вид у меня сейчас как раз влюбчивых подростков смущать.

Эльфье семейство двинулось к выходу.

Мне Альвине просто улыбнулся, коснувшись своей груди над сердцем, Мареку — со значением.

— Холин, вам несказанно идет красный. И… платье возвращать не обязательно.

То, что вполголоса ответил Холин, можно было назвать словами прощания. С некоторой натяжкой. Во всяком случае, пожелание доброго пути там присутствовало, если не принимать во внимание место назначения.

Когда нам, наконец, удалось отлепить от себя детей и поочередно (иначе начиналась тихая паника) нормально вымыться и переодеться, и когда я (хотя обычно это делал Мар) уложила их спать в их старой общей детской и смогла добраться до спальни, то никого там не нашла.

Марек нашелся внизу. Стоял, ссутулившись, упершись руками в комод, выполняющий функцию бара, и бездумно таращился в темный монитор домашней магсети. Руки у него были, как у Дары, сжимающей пояс Альвине.

Обернулся. Нервы с колючками торчком, и тень под ногами мечется.

— Мика…

От него тянуло холодом грани, и бездный страх отражался в глазах синими бликами. Страшно было и мне. Стало сейчас от того, как испугался он. Но ведь все обошлось…

— Ты обещала.

— Обещала. Но разве ты не за тем просил обещать невозможное?

— Нет! — он говорил спокойно, но кричал изнутри. Зло. Отчаянно. Ему было так больно, что он не замечал, что этим делает больно и мне тоже.

— Ты. Обещала. Не рисковать. Собой.

И с каждым словом будто всаживал в меня трехгранные каменные иглы. Те самые, что не оставили следов на моем возрожденном из пепла теле, но оставили в памяти.

— Мар, все обошлось…

Мне хотелось потянуться и обнять, но пальцы немели от его взгляда.

— Ты не можешь так поступать. Ты, в первую очередь, должна была подумать о нас. О детях и обо мне. Прежде чем лезть сломя голову. Ты не можешь нас… Меня!.. Вот так оставить. Ты не вернешься туда. Я против. Я не позволю. Я запрещаю! Я…

Было страшно. А теперь стало холодно.

Осколки внутри меня пришли в движение, перемещались, проворачивались, шуршали, поскрипывали… Сложились.

— Выбирай, Мар, «мы» или «ты»?

— Я… — начал он, но я перебила.

— Прекрасный выбор, магистр Холин. Думаю, вы найдете, где провести эту ночь и все последующие тоже. Всего доброго.

Что-то шлепнулось, проскакало по ступенькам. К моим ногам подкатился мягкий меховой шар с веревочными ручками и ножками и крестиками вместо давно потерянных глаз — игрушка, которую когда-то давно Лайм брал с собой в постель.

Дети в пижамах стояли на лестнице.

Спустились. Было так тихо, что я не слышала звука их босых ног.

Дара по прежнему прижимала к себе старый портфель, хотя я точно помнила, что забрала его из спальни, когда выходила.

Дочь, немного странно выглядящая без неизменных наушников, пройдя мимо меня, отдала портфель Мареку. Затем вернулась и встала рядом со мной.

— Рикард? — спросил Холин.

— С ними должен кто-то быть, па, — сказал сын и тихонько взял за руки меня и Дару.

— Все верно, — кивнул Мар. Кривая улыбка шрамом разрезала лицо. — Все верно.

Ушел. Даже оборачиваться не стал, хотя все внутри меня речитативом в такт пульса повторяло «обернись», и он наверняка слышал, пока между нами сама собой не встала немая тишина. Пусть так…

Состояние, близкое к полусну, в котором лич проводил большую часть времени, когда не случалось ничего любопытного, снова оказалось нарушено. Тени эмоций, испытанных когда-то живым телом и связанные с пришедшим воспоминанием, лишали равновесия. Эта вспышка была ярче, чем предыдущие.

После Раскола. Окрестности поселка Навья гора к западу от Нодлута. Утро. Пустырь, который местные зачем-то звали Гнилое болото. Хоть тут и имелись лужи разного калибра, и трава росла самая что ни на есть болотная, но болота и в помине не было.

Плоский холм, поросший вереском, с едва выпирающими наружу камнями, похожими на прыщи. Солнце в серой утренней мути.

Встреченный на полпути к городу старший дознаватель Ворнан Пешта, выгуливающий свою беременную жену в столь странное время и в столь странном месте, напрочь отказавшийся что-либо объяснять.

Грызущиеся Арен-Фес и Мартайн. Причем вампир натурально клыки щерил и заявлял владение по праву крови.

Питиво оставалось только молча досадовать. И все же он успел разглядеть находку до того, как кокон силовых нитей инквизитора спрятал миниатюрную белую флейту с тонкими розоватыми прожилками. Ее даже сквозь барьер видно было. Чистый свет драл наждаком по темной сути. Свет такой силы, что перестает быть благом. А ведь, по идее, он, некромант, должен был заметить первым. Рядом стоял, едва не наступил…

За дверью склепа был кто-то живой. Светлый. Инквизитор.

— Дурная примета, стоять на пороге, светен, — сказал мрак едва каменная дверь отворилась.

— Как для кого, — отозвался Арен-Тан, опуская руку, которой не успел постучать.

Во тьме протаяли два багровых огонька. Мягко толкнулась сила, пробуя на плотность инквизиторский щит. Краешком. Кончиком острия… Острого зуба… Костяного когтя.

— Не прикроете ваш истинный облик? — предложил светен, перешагивая порожек.

Призрачный свет затлел, сделался гуще, пополз туманом вдоль серых стен, собрался плотными комками и повис в клетках древних держателей для свет-сфер.

Помещение склепа предстало во всей красе: стены с поблекшими фресками и полуосыпавшейся мозаикой, пустые каменные вазы в нишах. В углу, торчком, как шкаф, стоял саркофаг. Со шкафом его роднило и то, что он был открыт и полон книгами, которые Арен-Тан с удовольствием полистал бы, будь его визит просто визитом вежливости.

— Вас до сих пор смущает вид костей? — будто красуясь, спросил бывший магистр темной магии Андрзедж Питиво, разведя в стороны мумифицированные руки, в одной из которых находилась трость с круглым, чуть приплюснутым, словно стершимся от времени каменным навершием.

«Одежда» состояла из видимых невооруженным глазом завихрений некротической энергии, дымкой, опутывающей то, что осталось от физического тела.

— Вид костей меня не смущает, а вот вид присохших к ним мышц и кожи вызывает отторжение. Как если бы вы пришли в гости, а хозяева голые.

— Когда приходишь в гости незваным, и не такое можно увидеть, — скрипнул некрарх, пощелкал фалангами в шелухе пергаментной кожи и приоделся в щеголеватый костюм-морок. Старомодная шляпа на лысой голове смотрелась издевкой.

— Так достаточно? Или вам еще и приятную личину изобразить? — нитки губ и сухожилия на лице-черепе растянулись в улыбку.

Арен-Тана покоробило. Улыбка вечно-не-мертвого до странного напомнила оскал Лодвейна, случайно встреченного на улице перед отъездом из Нодлута.

С вампиром пришлось поздороваться. Нужно стараться поддерживать хорошие отношения с носителями ценных качеств и способностей, пусть оные носители свои ценные качества не развивают, прозябая в службе отлова. Мало ли какая надобность случится, а тут раз — и лояльный конгрегации служащий. Даже угрожать не нужно, просто попросить.