— Но подразумевался. — сказал инквизитор, помолчал и задал зудящий на языке вопрос. — Вы видели все?

— Далеко не все, но достаточно, чтобы сделать некоторые выводы. Почему вас там не было?

— У «нас» связаны руки. Мы не можем действовать пока не начнет действовать то, что угрожает равновесию, — ответил прокуратор конгрегации и подернул рукава мантии, оголяя запястья. Из-под бледной в синеву кожи медленно проступали сверкающие нити-паутинки.

— Вы действительно его дети? Посланника? Это не сказки? — проговорил не-мертвый магистр, ощущая нечто сходное с благоговением.

— Дети, это сильно сказано. Да, в нас есть его кровь, живое серебро. Но это случилось совсем иначе, чем родятся дети. Думаете, инквизиция просто так курирует разработки в области генетики и репликации?

— Сколько вас… таких?

— Достаточно.

— Достаточно для чего… для кого?

— Для мира. У Пастыря живущих две длани. Сколько пальцев на той, что он протягивает?

Инквизитор смотрел на дно души. Сквозь щиты и вуали. Не только своим взглядом. Будто сквозь сферы тускло-серых глаз Арен-Тана, сквозь зернышки зрачков, глянуло что-то непредставимо великое, как сама Тьма. Всего миг — и Питиво осознал, что все его знания, опыт, сила, тщательно собранные и лелеемые, лишь шарик сферы, бисерная крошка, пылинка…

— Это какой-то тест? — едва собрав воедино придавленную могуществом суть произнес лич.

— Какой-то тест, — тонкие губы инквизитора дрогнули.

Откровенно признаться, некрарх с опасением взглянул в лицо собеседника, но Арен-Тан снова был только собой. Разве что мыслями где-то не здесь…

— Сколько пальцев на руке Посланника? — говорит-поет Эхо Голоса.

Стоящий рядом инквизитор в маске палача держит в руке палаш. Широкое лезвие, похожее по форме на косу упирается в узкую столешницу, тоже загнутую серпом, на которой покоится его, Гериха, собственная рука.

Рассвет. Розовый, как кошачий нос. Солнце встает за обителью и отсюда, с балкона, хорошо видна статуя Посланника. Оптический эффект. Кажется, что обитель такой же высоты, как и храм, оттого каменный лик Пастыря живущих направлен прямо на этот вот балкон.

Глаза слезятся от ветра и все плывет, но Герих Эйш-Тан должен ответить верно, иначе все, что было в его жизни: зубрежка, выматывающие до изнеможения занятия, муштра, жгуты и иглы, магия, что не дается, но берешь и делаешь, паника, отчаяние, отчуждение, запреты, правила — будет пройдено и преодолено впустую.

Он ответит так, как видит, несмотря на лезвие-палаш, несмотря на то, что жалкое тело замерло в ожидании удара, а сердце сжалось комом.

— Сколько пальцев?

— Четыре.

— Будешь пятым. По образу и подобию, Арен-Тан.

— По образу и подобию, — повторил Герих и сам протянул руку.

Боли не было, было алое и золотое, выцветающее до белого и вытягивающееся нитями-паутинами, что опутали руки и тело, показавшееся тесным.

Первая бездная тяжесть Его присутствия, заинтересованное одобрение, видение серой дороги междумирья, тошнота, нестерпимый звон, каменные плиты пола под щекой, влажные и липкие от холодного пота, и голос Его, от которого душа готова была истлеть, но нити уже держали.

— Моя кровь, моя суть, мое творение. Встанешь — быть тебе среди первых.

Он встал. И пальцы — все — оказались на полагающихся природой местах, только большой на левой руке ныл и норовил прижаться к ладони, чтобы осталось четыре вместе с отдернутым в сторону судорогой мизинцем…

Мягко тлела свет-сфера, вилась вокруг плафона насекомая мелочь, набившаяся снаружи на огонек. Инквизитор медленно перебрал пальцами правой руки, отодвинул стул, сел и поморщился. Неудобно. На перевернутых вазах в склепе и в кухне огрызка Нери-мар было комфортнее.

Некрарх ждал Арен-Тана пораньше, но мажиния Холин умеет отвлечь внимание на себя. Выходит, ее супруг не менее талантлив и, если хоть немного похож на своего прадеда Севера Мрака Холина, вполне понятно, отчего светен не торопился с визитом.

А взгляд? Каково это, дать надмировой сути смотреть сквозь себя? Тяжесть Питиво оценил, а как носить ЭТО внутри себя? Может даже говорить с Ним?

— Не слишком приятно, — криво ухмыльнулся Арен-Тан и ни слова о том, что лич, забывшись, вдруг принялся рассуждать вслух.

Питиво кивнул.

— Тогда можете еще вспомнить ломоту в затылке, тошноту, звон в ушах…

— Я понял, понял, — некрарх растянул сухие губы, оценив подначку, именно так он описывал впечатления от записи «выступления» на кристалле. — Я бы предложил вам чаю с ромашкой, но чего нет, того нет.

Они оба посмотрели на стол. Питиво ждал и потому доска, и сферы, пробирка и кристалл были здесь. Вместо чая.

Министру вспомнился сервиз из черненого серебра. Не тот, что был в Нери-мар, другой, из которого его однажды угощали чаем в живом доме на Звонца. Интересно, дом еще жив или превратился в такого же зомби, как старый замок Нери?

— Полагаете, это была проба голоса, светен? — спросил некрарх. Видимо, сегодня была его очередь начинать разговор.

— Проба голоса это у нас вот тут, — светен потянулся и дотронулся пальцем пробирки, та качнулась, ткнулась в информ-кристалл с записью скрипки без оркестра и издала неслышный обычному уху звон. — А то, что случилось в Новигоре, считайте, распевка.

Питиво мало понимал в музыке вообще, и несмотря на эрудированность и опыт многого не знал о даре голоса, который был весьма многообразен и встречался в разных сочетаниях и комбинациях. Умение петь еще не означало умения звучать, а умение звать — умения слышать.

— Все-таки противовес? — уточнил лич.

— Пожалуй, простите за каламбур, все-таки игрок, в будущем, а сейчас… Я не уверен, но он важен необычайно, друг мой.

— Друг мой? Однако, — польщенно и озадаченно отозвался бывший министр.

— Я думал, вы больше удивитесь игроку, а не моему к вам обращению.

— Разве среди живых не принято придавать значение подобным вещам?

— Среди живых — да.

— Но ведь вы в основном пока еще…

— Пока, — согласился инквизитор и точно так же как несколькими минутами раньше сам Питиво, растянул тонкие губы в улыбке.

Арен-Тан неимоверно устал, вымотался, как тягловый ящерок, голова болела, хотелось предложенного, но отсутствующего ромашкового чая, может, поесть, а еще спать. Но в целом, он был доволен, потому шел по полутемному полигону к выходу все еще улыбаясь и подбрасывая на ладони шарик сферы.

Раз, два, три… Четыре… Септаккорд. Три и один.

На следующий день я затеяла уборку. Дом прижал отливы, натянул углы крыши и присел на фундаменте. Опасливо разглаживал края ковров у меня под ногами, норовил ткнуться дверными ручками в ладонь и подобострастно заглядывал в лицо коридорными светсферами. Развел паразитов… Вернее, попустительствовал, пока другой паразит этих паразитов с улицы натащил. И кто им теперь виноват?

Первым делом я разогнала мелкую колючую топочущую пакость. Часть зарыла сама, потом подумала, добыла Лайма из его комнаты, где он опять что-то затеял, так как в странной для чтения позе сидел на кровати со сползшим до пола покрывалом и делал вид, что увлечен историей магии.

Свободных лопат в гараже было и сын славного семейства, продолжая традицию знаменитых предков, отправился копать. По себе знаю — дело полезное.

Мне же хотелось не только избавиться от лишнего, но и свободного пространства побольше, однако в процессе уборки я неизменно натыкалась на следы его темномагического величества Х. Сначала обходила, потом устала обходить, забрела в место наибольшей концентрации — в кабинет — и свернулась клубком в кресле.

Пыталась на него злиться, смотрела на магфото, чтоб уж наверняка, даже когти выпустила и на пробу поскребла обивку горячо обожаемого места для сидения, медитации и работы. Не вышло. Лучше бы я злилась, чем так.