Барьера не было. Просто тишина. И ощущение неимоверного далека. Я могла бы потянуться в бархатную тьму. Но не тянулась, боялась, что что-то во мне надорвется, я разлечусь на осколки и перестану быть целой.
Всласть себя пожалеть и пострадать в свое удовольствие мне не дали. В омут печали ворвалась кулинарная проблема в лице потрясенной кухарки, потрясающей перед моим носом вяло трепыхающейся в кухаркиной руке полунедоваренной куриной полутушкой.
Останки шевелили остатками конечностей, одуряюще пахли едой и пытались выскользнуть, но пухлые пальцы держали дергающийся обед хваткой профессионала, морально закаленного нервным трудом на поприще кормления некромантского семейства.
Я сглотнула набежавшую слюну. Кухарка сбледнула.
Кажется, я переоценила ее моральную стойкость, потому что в следующее мгновение полкура влажно шлепнулась на столешницу. Моя внутренняя ведьма злорадно ухмыльнулась попранию Холинского порядка.
Рывком, как в срамных роликах на сетеканалах 18+++, эта пышная женщина с примесью орчанских кровей сдернула с себя фартук, развернулась на каблуках и гордо удалилась в за… Погодите, а как же обед?
— Сами как-нибудь, мадам Холин! — заявила мне кухарка, обернувшись в три четверти и подбоченясь.
Однозначно, так она смотрелась стройнее, но мне было не до красот и статей. Организм, разбуженный запахами приправленного ароматными травами мяса, взалкал жрать, а жрать, кажется, накрывалось крышкой.
И знаете, если бы она меня мадамой не обозвала, я бы ее еще поуламывала, может, опять надбавку за вредность предложила бы… Эта надбавка уже давно перевалила за полторы суммы первоначального жалования, и хитрый кухаркин глаз поблескивал в ожидании дотаций. Но я тоже встала в позу. Мадамы жалований не повышают, и вообще я в стрессе.
— Сами так сами, госпожа Фильц. Остаток жалования получите на ваш счет не позднее трех дней от сегодняшнего. Без надбавки, которая выплачивается только за целиком отработанный месяц. Всего доброго.
И добавила тленных экзорцизмов с легким вкраплением народного слова. Кухарка вымелась, полкура расплылась зловонной лужицей. Я зажала нос и повторила, только уже без фольклора. «Тлен» уничтожил лужицу с куском полировки и фартук. В кабинете воняло, как в лаборатории некроанатомии с неисправным морозильником, но жрать никуда не делось. Жрать вообще к магии устойчивое.
Можно было бы пошарить у Холина в ящиках, но после того, как я повадилась таскать значенные карамельки, гадкий Мар переныкал конфеты в сейф.
Дело, конечно же, было не в самих конфетах, а в том, чтобы утащить их из Холинского стола, бардачка в магмобиле, кармана. Из кармана были самые вкусные.
Я поныла сердцем, шмыгнула потекшим, утерла проступившее и пошла вершить и раздавать.
Всякое было в моей практике, но еще ни разу я не читала упокоение над кастрюлей с супом. Опыт был новый и интересный, я — настойчива и слегка многословна.
Затем накрыла на стол прямо в кухне, разлила упокоенный суп, и все еще на нерве скомандовала общий сбор.
Явились оба дитяти тьмы и кот. Последний был удивлен своим явлением больше, чем мы все трое вместе взятые.
Я дернула бровью, Лайм кышнул, животное ломанулось в коридор, дверь хлопнула, воцарилась тишина, нарушаемая вкрадчивым поскребыванием в супнице. Оказалось, что части кур слабее поддаются упокоению, чем куры целиком. Но так даже интереснее. Я с невозмутимым видом пригласила отпрысков насладиться пищей.
Сели. Дара загадочно лыбилась.
Я сосредоточилась…
— А чего вы не в школе? — вдруг вспомнила я.
— Выходной, мам! — тут же отозвался Рикорд.
Одной рукой он крошил хлеб, вторую прятал под столом и умильно таращился прямо в глаза, настойчиво удерживая мой взгляд, чтоб я случайно не заметила, как из его тарелки совершает дерзкий побег куриное крылышко. Ага.
— Да, точно. Все зарыл? — спросила я, Лайм покивал. — Если то, что у тебя под кроватью, тоже начнет по дому шастать…
— Не начнет, у него ног нету. Ой…
— Подробности?
— Это задание по биологии не-мертвого, только оно немного больше выросло. Но не бегает! Только жрет.
— И что жрет?
— Все, — вздохнул Лайм и потер о коленку руку, которую прятал под столом.
— Ограничитель, например?
Ответом был еще один покаянный вздох.
Лайм не собирался скармливать пасти в чемодане браслет, просто покормить. А чтоб тварь не плевалась, сунул руку поглубже, а пасть возьми и захлопнись. Хорошо, зубы редкие и слюней с голодухи набежало. Рука проскочила, а ограничитель — нет. Хотя при всем том, что сейчас в доме происходит, отсутствие руки скрыть было бы легче, чем отсутствие ограничителя. Наверное.
Я знала, что парочка запасных браслетов лежала у Марека в сейфе. Я оставила не-мертвый суп и детей и вернулась в кабинет.
Стильный железный ящик, напичканный механикой и магией злорадно помигивал зеленоватым глазком и был до раздражения хорошо заперт, но я была бы не я, если бы не подергала ручку. Глаз сейфа издевался. Магистр природной магии и ведьмак Йон Тодор Ливиу укоризненно смотрел с портрета на глупую дочь.
Я вздохнула. Поочередно набрала на панели несколько комбинаций, начиная с номера служебного значка Холина и заканчивая датами рождения детей. Тщетно.
Глазок на сейфе достали мои экзерсисы, и он начал наливаться алым.
Какой у него запас ошибочных действий, мне было невдомек, но я уже вошла в раж. Набрала свой служебный номер, другие свои номера в последовательности сверху вниз и обратно, потом припомнила бездну и мстительно оттарабанила на панели «Холин — скотина!!!». На третьем восклицательном знаке внутри сейфа мелодично щелкнуло и дверца открылась.
На самой верхней полке лежала банка с леденцами и записка: «Возьмите меня, мастер Холин».
Из глаз снова потекло.
Я сама его прогнала. А он сам ушел.
Я забралась в кресло и… Не помню.
* * *
— Мам?
Я приоткрыла глаза через силу. Веки опухли. Ощущение было, будто они с изнанки щебенкой поросли, и эта красота мне по глазным яблокам скребет, стоит моргнуть.
— Мам, утро. Мы в школу, — сообщил Лайм, бочком пролез в щель и тарелку протащил. — А тебе вот.
Встала как раз на пятно на столе. В центре гордо возлежал кривоватый, но аппетитный бутерброд с яичницей, зеленью и попытками тонененько нарезать вяленое мясо. Следом сын добыл из кармана бутылку с брусничным соком.
— Вы пытками заставили кухарку вернуться, а чтоб не убежала, привязали к плите, и она готовила завтрак одной рукой? — голос спросонья был хриплый, как гулий вой.
— Хих… Нет, Дара в сети поискала, и мы сами приготовили. А суп я за домом закопал и почитал над ним по книжке, чтоб не расползся. Там еще шевелилось утром. И в кладовке тоже почитал, где холодильный шкаф. А то там скреблось. А кота можно оставить?
— Какого кота?
— Ну что вчера призвался, когда ты нас обедать звала. Только мы его теперь не звали, он сам. Наверное.
— Мертвый?
— Чего мертвый? Обычный. Шерстяной, теплый и урчит.
— Ну… раз теплый.
— Мам, ты покушай, — Лайм уперся животом в стол и подвинул тарелку и сок мне поближе. Надо же, кажется еще недавно над столом только макушка торчала, две макушки, а теперь завтраки сами готовят и мать безалаберную подкармливают.
В глазах защипало от умиления, а сын распахнул глаза. Темные, как у Марека. Он вообще на него похож невероятно, будто под копирку.
— Ма, ты чего? Ты только не плачь, ладно? А то… страшно. — Лайм поежился. — Дара просила не говорить, но я скажу, потому что так не должно быть.
— Как, солнышко?
— Меня дом ночью разбудил и помигал сферами вниз идти. Ты там стояла, лицом к двери, как когда папа ушел, и смотрела во тьму. Твоя тень на ту сторону тянулась в щель. Крылья будто наизнанку, а ты когтями по груди вот так, шкряб, перья сыплются и в пепел, и с крыльев тоже… пепел. И тоже туда, за порог. А еще ты плакала. Без слез. Очень страшно. Я тебя в спальню хотел отвести, за руку взял. Никогда так близко к порогу не стоял… Но я все вспомнил, как учили, и щит вспомнил. Но ты не хотела идти в спальню. А потом Дара выглянула, сказала, чтоб в кабинет. Ты крылья собрала, в кресло села и нормально уже заплакала, как все плачут. А потом заснула.
