— Не переживайте, на вашем служебном досье этот разговор не отразится.

— А на чем отразится?

Бывший аналитик слегка нервничал, но светен давно привык, что большинство живущих нервничают, беседуя с ним.

— Будет видно по ходу разговора, — изобразил ответную улыбку Герих.

Спустились еще на этаж вниз. Вошли в свободную допросную, сели за стол друг напротив друга. Арен-Тан, устраивая кристалл для записи в ложбинке записывающего артефакта, механически начал проговаривать фразу-вступление, которую обычно произносил, начиная допрос. Не договорил. Оператор понятливо моргнул, мол знаю, эти обязательные алгоритмы хуже привычек. Однако, работать с человеком знающим всегда удобнее.

Дальше — только по делу.

— Как в операторскую попали?

— По знакомству.

— Можно было найти работу поприятнее.

— Всю жизнь в Управлении, поздно колею менять, пробовал, а оно… ноет.

— Откуда ваш приятель? — спросил Герих и понял, что любопытство не только унять сложнее, оно еще и заразно.

— Из Ирия, откуда-то с приграничья.

— Чем занимается?

— Заканчивает Академию, подрабатывает на замене. Сейчас редко. У него началась преддипломная практика. Сложно совмещать из-за частых ночных смен и внезапных вызовов. Я так думаю. Я не особенно интересовался. Вы, как я вижу, тоже. Разве не быстрее в личном деле посмотреть, как обо мне?

— Обязательно, — дернул губами светен, — но мне нужна картина в цвете, а не ее графический набросок.

Мастер Фей, такое у Сзакерто было имя, о подопечном говорить упирался, будто родного выгораживал. Бывает, прикипел одинокий человек, и Герих оставил тему, напомнив оператору о былом разговоре.

Сзакерто покаялся, но тема категорий, да и сама сцена, свидетелем которой он оказался, все еще будоражила его мысли.

— А глава дома Эфар тоже универсал? — продолжал любопытничать оператор, и светен решил, что либо перегнул с дружелюбным видом, либо устал и ему выходной нужен. Хотя бы для того, чтобы шипеть, когда его отбирают.

Шипеть Герих не стал, не ведьма, спрятал кристалл и записывающий артефакт, отключенный еще до крайнего вопроса, обратно в саквояж и ответил. Хотя мог и не должен был отвечать.

— Нет, не универсал, светлый вне категории.

— Удивительно… такая силища…

— У долгоживущих куда больше времени, чтобы развивать способности, чем у остальных одаренных. К тому же у эльфов не бывает резких каскадных рывков, они в гармонии с собой и миром, даже когда у них в личной жизни все наперекосяк.

Сзакерто хохотнул. Личная жизнь Альвине Эфареля продолжала интересовать общественность, особенно после трагедии в Светлом лесу, и с этим уже ничего нельзя было поделать.

Арен-Тан был уверен, что неугомонному агенту Валар это даже нравится. Никто не ждет от него ничего скандальнее очередного казуса с противоположным полом и глава Эфар пользуется репутацией олуха на полную. Жаль, срабатывает только в первый раз. Попавшие в оборот быстро это осознают, а уже все. Настырнее эльфов, только эльфы постарше.

— Я позволил себе лишнее, — как бы повинившись, сказал Герих, и Сзакерто мгновенно вспомнил, где и с кем находится. — Мне придется немного исправить ваши воспоминания об этой беседе.

— Ее вообще не будет? — понятливо усмехнулся пожилой аналитик.

— Будет, но без моих недопустимых откровений.

— Мне вам в глаза смотреть?

— Да. Будьте так любезны. И руки. Ваши руки, прошу. Ладонями вверх. При физическом контакте это менее неприятно.

Оператор сглотнул и вытянул ладони. Судя по лицу, процедура была ему знакома.

Три, четыре… Как мантра, его личная, Гериха, формула перед погружением в чужую память. Сзакерто не мог видеть ни манипуляторов, проросших алмазными иглами сквозь пальцы, ни проникших сквозь темя и глазницы паутинных нитей, чувствовать — мог, но сильнее всего боль причиняли слова. Они оставляли пустоту. Три… Видеть себя сквозь призму чужих глаз было обычно неловко, а сегодня — странно: слишком живым Герих казался себе, недопустимо. Четыре… Ничего не было.

— Спасибо, что уделили время, мастер Сзакерто.

— Мне было интересно, светен, — вежливо ответил оператор, мужественно сражаясь с тошнотой.

Он помнил часть разговора, а ощущения укажут на процедуру коррекции воспоминаний, хотя самой процедуры в памяти не останется. Можно было прочесть об ирийце во время контакта, но вышло бы некрасиво. Лучше немного подтолкнуть.

— Так откуда, вы говорили… говори… ваш протеже?

— Кто? Кай-Моран? — Мужчина хлопнул глазами, будто спал и его внезапно разбудили. — Из Иде-Ир, местечка на границе Нодлута и Ирия. Пештин его фамилия. Хороший парень. И человек. Хоть и не человек.

— Я понял, что вы хотели сказать, — кивнул Арен-Тан.

Оператор поднялся. К выходу шел тяжело, будто неимоверно устал. А у двери обернулся.

— А вы человек, светен? Мне показалось, наверное, но во время коррекции у вас из рук…

Подкативший ком тошноты не дал ему договорить, но и так было ясно. Вот ведь…

— Я бы мог вам ответить, но тогда снова придется потереть вам воспоминания, а вы уже не в том возрасте, чтобы выдержать две подобные процедуры одну за другой без последствий, — сказал Герих. — Съешьте что-нибудь острое, соленое. Поможет. Мне помогает.

И Фей Сзакерто ушел, полностью уверенный в том, что светен Арен-Тан все-таки человек.

Он был удивительно понятлив как ученик и так же удивительно светел и чист, этот молодой голос мира. Он готов был учиться и пробовать, не давая отдыха ни себе, ни ему, если бы Арен-Тан не настоял.

Чтобы звучать в гармонии с миром, нужно слушать не только мир, но и населяющих его живых, а значит — быть среди них. Герих предложил работу, которая позволит больше слушать и меньше обращать внимание на быт, так как оплата за нее куда щедрее той, что Видь получал в газетном киоске в парке, но эльфир, хотя правильно говорить «илфирин», отказался.

— Мне там нравится. И я общаюсь и слушаю, — серьезно кивал он. Солнце сквозь окно за его спиной подсвечивало подросшие волосы, отчего казалось, что над острой макушкой серебрится гало.

— Не так много найдется желающих читать газеты, когда всё и даже больше есть в сети. Ты там почти что один, — заметил светен.

— Я не один. Там гуляют. Рано утром по средам приходит пожилая дама и покупает «Светский сплетник». У нее маленькое пособие, поэтому она всегда берет прошлонедельный выпуск со скидкой, а я всегда угощаю ее чаем и бисквитом, так что получается, что она как бы сэкономила на завтраке. Ей все время кажется, что я слишком худенький и мерзну. Она связала мне шарф. Очынь красивый, яркого красного цвета, но дама говорит, что зеленого. Я не стал ее разубеждать. Я тоже многое вижу иначе, чем другие. Я специально надеваю шарф к ее приходу, а потом снимаю, не потому, что жарко, мне не может быть жарко или холодно снаружи, вы ведь знаете, светен, просто он колется и похож на со-звучие моей прыкрасной, — лучился серебром эльфир. — Не тем, что красного цвета, а тем, что колючий и теплый. Поэтому она его и выбрала. Митика Ливиу. Не шарф — своего мужа. И мне немного стыдно, я будто подглядываю, а на них и так смотрят… целая бездна глаз. Жалко, что магистр Холин сам не знает, какой он теплый. Узнал бы — удивился. — Видь прикрыл прозрачными ресницами глаза и провел подвижными пальцами по груди, будто гладил тот самый колючий красный, но зеленый шарф, посмотрел. — Прямо как вы, светен Герих.

— Что «как я»?

— Вы не знаете, какой вы живой. И удивляетесь. Не живые не удивляются. И еще много чего не.

— А как же маджен Питиво, с которым я тебя познакомил? Он очень даже не живой. Вернее, не-мертвый. Но удивляется. И любопытничает.

— А я не про снаружи говорил. Я наверное не очень умный и объясняю непонятно. Все, что звучит — живое. Люди, предметы, слова, мысли, память. Вы иногда говорите, что вы пока-человек, но это не пра… Это не… Не звучит. А сейчас-человек — звучит. Еще другие покупатели приходят. Они почти все в возрасте. Один господин любит «Нодлутские вести» и поговорить. Его зовут Сайм Двирен. Он иногда забывает, что представлялся, и знакомится со мной заново. Я всегда говорю, что рад. У него красивая трость с птичьей головой, только она ненастоящая. И сам он кажется ненастоящим, потому что проржавел изнутри, как старая ограда, и скрыпит так же. Мне сразу было сложно его слушать, так сильно скрыпело, но я тихонько ему позвучал, без слов совсем, и скрыпеть стало меньше. Бывает так со старыми инструментами. На них все играют и они начинают скрыпеть, вместо того, чтобы звучать.