Я для него такой же ветер в ладонях и океан, который не удержать. Разве только на краткий миг.

Пальцы нырнули в карамельный шелк, и я, откидываясь спиной на покатый бок магмобиля, подчиняясь отчаянному, запретному желанию поймала губы, так осторожно касающиеся моих, и присвоила тихую ласку, оставила себе горькую нежность и замирающее на вдохе сердце.

Это было куда более жестоко, чем оттолкнуть.

Но я во тьме.

Мне холодно.

И мне.

Очень.

Нужен.

Свет.

Много.

Света.

Сейчас.

*Да-а-а-а*, — пропела бездна на долю мгновения раньше, чем я и чистый свет стали одним, и ударила волей по струнам мира.

…деревянные доски настила, вереница вешек, между ними на невидимой нити — бумажные фонари с тлеющими внутри гнилушками огоньков. Зеленоватые, тускло-синие, желтые… Моя-наша рука потянулась.

— Ма… — вспыхнуло золотом, подавшись навстречу, и соседние светляки, вспыхивая следом, качаясь и расшатывая вешки, зашептали не то дразнясь, не то, подобно эху, откликаясь на это первое «ма», разнося над топью…

…Колокол — перевернутая хрустальная чаша — немой и неподвижный, сверкал так, что глазам было больно, но отвернуться не было сил. Он был полон тишины. Переполнен ею… Моя-наша рука потянулась.

— Ма… — вспыхнуло золотом, подавшись навстречу, и по ледяному хрусталю из-под пальцев разбежались алыми трещинами нитки сосудов, тишина пролилась сквозь них небесным хоралом, откликаясь на это первое «ма», разнося под набухшими снегом облаками…

*Иди сюда*, — звал Голос.

Мы пробили грань вместе, вихрь света опал под ноги. Окно в спальне, где Альвине уложил Рикорда и Дару, было распахнуто.

Дара стояла на подоконнике в тонкой ночной рубашке, и ее худенькая фигурка, сияющая золотом, была видна на просвет. Мириады нитей лучами били в стороны, теряясь невообразимой дали, пронизывая грани реальности. Света было столько, что я не сразу заметила Рикорда.

Он тоже был там, перед ней, упершись руками и ногами в оконную раму, дрожащие темные ленты обвивали Дару за запястья, плечи, лодыжки, цеплялись паутиной за случившуюся рядом мебель и распахнутые оконные створки, на Дариной рубашке клещом висел Копать, раздувшийся шаром и сделавшийся вдвое больше себя, впившийся отросшими как у вурдалака когтями в край подоконника.

А мир пел, натянутыми струнами.

Я видела свои — серые, как дорога междумирья, черные, как первозданный мрак, алые, как вечное пламя, сверкающие, как звездный свет, и золотые, те что держат миры, словно бусы на нитке.

Видела струны Альвине — из живого серебра и бледного золота, из чистого света, из огненного ада, и золотые, звенящие, как у меня и Дары, которые, держат мир.

Я видела вспышку глубоко под зданием конгрегации, такую яркую, что свет обернулся мраком. Видела лежащего на полу храма инквизитора, придавленного надмировой волей, с искаженным от боли лицом и пальцами, крошащими камень алмазными иглами когтей. Его струны были стянуты так сильно, что мешали ему дышать, а ему иногда нужно, ведь сейчас он все еще человек и незаконченные дела не дают ему перестать им быть.

Видела бездный мрак в искрах звездного света и спиралях золотых сполохов, который шел на мой безмолвный зов.

И я видела город и сотни крыш и окон со стоящими на краю детскими фигурками, с тонкими ниточками, тянущимися от каждого из них за окраину, туда, где я, теряя себя по капле, перебирала цветные стекляшки дней своей жизни и считала, боясь не успеть.

Минэ, атта, нелдэ, канта, лемпэ, энквэ, осто, толто, нертэ…

Еще… Сколько?

Сколы, осколки… Звенят. Так прекрасно, что больно слушать, а не слушать еще больнее. Но во мне сейчас столько света, что я могу выбирать, подчиняться или подчинять.

— Элена, — позвали мы, я и мой свет, разбивая своей тишиной звучащее из-за грани крещендо.

— Виен’да’риен. Так я слышу, — сказала Дара и качнулась.

Рикорд сцапал сестру за плечи и, навалившись всем телом, толкнул внутрь. Я бросилась к ним, разом хватая обоих руками, темными лентами, золотыми струнами, всем, чем можно было схватить, обнять, спрятать. На пол мы рухнули громко. Коротко вякнул придушенный Копать.

А потом пришла тьма.

Шагнула на паркет модными туфлями, сунула руки в карманы, оставив большие пальцы снаружи, и молча наблюдала, как я распутываю комок из себя, детей и кота, встаю и зачем-то пытаюсь привести в порядок одежду, вид которой никак не оправдать произошедшим сейчас в этой комнате.

Почему молча? Он примерно знал, что тут, в комнате, происходило — весь город на ушах и гудит тревожными сигналами. И замначу необходимо бы быть вовсе не здесь, но он был здесь.

— Зачем? — спросил Холин у Альвине, успев оценить и его внешний вид, но смотрел на меня.

— Ей это было нужно, — ответил Эфарель, все еще немного сияя, как впрочем и я — столько света перепало несмотря на то, что то самое так и не произошло, но вполне можно было решить, что произошло, прямо как тогда, в Фалмари… Да и одежда…

Мар…

— И ты всегда делаешь, что ей нужно? — спросил Холин.

— Да, разве ты не делаешь то же самое? — отозвался Альвине.

Он не чувствовал себя виноватым. Разве что немного огорченным, что то самое так и не произошло, но вполне можно было решить, что произошло, прямо как тогда, в Фалмари… Да и одежда…

— Это как раз то, что нас… объединяет, — добавил он, глядя в глаза тьмы с колючими синими и золотыми искрами.

— А вот это вряд ли.

Короткий хлесткий удар без замаха. Альвине был к нему готов, какой-то частью себя, а вот затылком об пол — не очень. Оказалось больно.

— О, эльве Эфарель, вас не задело?

Холин склонился над ним с такой участливой мордой, что Альвине мысленно поаплодировал.

— Задело… А-ха… — рассмеялся он, это тоже было немного больно, кожа на нижней губе лопнула и зубы как-то подозрительно пошатывались. — За-дело… Прелесть какая…

— Мы ведь друг друга поняли?

— Да, вы очень доходчиво объясняете, маджен Холин, — ответил Альвине, продолжая лежать.

Отчего бы и не полежать? Теплый пол, наборный паркет из светло-золотистого дерева, красивый, только твердый для затылков.

— Что, даже не возмутитесь моей неуклюжестью, т’анэ Эфар?

— Зачем? Я как раз задолжал вам подобный знак внимания, магистр.

Эфарель практически видел, как шестеренки некромантских мозгов проворачиваются, собирая картинку. Щелк-щелк… Красиво.

У Холина вытянулось лицо, когда он сообразил при каких обстоятельствах случился возвращенный удар, но довольно быстро подобрал челюсть и еще быстрее сменил объект для любования.

— Родная, — рокоча, как приближающаяся гроза, произнес некромант, сверкая досадой, раздражением, невыплеснутым гневом, обидой и бешенством, что он все это испытывает и ничего не может с этим поделать. Тоже красиво.

— Ты… — Вдох, выдох. Его самоконтролю можно позавидовать. Такие уравновешенные темные — исключительная редкость. — … в порядке? — И уже совсем другим голосом: — Рикорд? Дара?

— В порядке, папа, — прошелестела Дара Элена, золотая, теплая…

Своим самоконтролем Альвине Эфарель тоже гордился. Большую часть времени. Не сегодня. Еще полежать или уже довольно?

— Прости, па…

— Ничего, Рикорд. Бывает. Поговорим. Не здесь. Мика?

— Холин!

По ее реакции Альвине понял, что слегка перестарался с образом жертвы, но опять же, выражение лица Холина, представившего, что то самое случилось и даже как оно случилось в нескольких вариациях… Сказать ему, чтобы ментальный щит обновил или пусть пока?

Альвине все же поднялся с пола, лелея внутри воспоминания о сбивающемся дыхании, вздрагивающем от желании гибком теле, мягких податливых губах и юрких пальчиках, зарывающихся в волосы на затылке.

— Ты… Ты дикарь! — возмутилась Мика, невозможно очаровательная в наискось застегнутой рубашке, со взъерошенной шевелюрой, чуть припухшими губами и следом от слишком страстного поцелуя на шее под розовеющим ушком. На язык ей явно другие слова просились, но тут же дети.