Кирилл повернулся к Макарову. Адмирал стоял рядом, глядя на лодку с той же задумчивостью, с какой смотрят на первого ребёнка, делающего первые шаги. Кирилл заговорил негромко, но твёрдо:

— Степан Осипович, я хочу, чтобы вы нашли одного человека. Его зовут Иван Григорьевич Бубнов. Он сейчас, если мне не изменяет память, преподаёт в Морском инженерном училище. Молод, талантлив, пишет работы по теории кораблестроения. Я хочу, чтобы вы привлекли его к работе над новыми лодками. Пусть он поначалу работает вместе с вами, учится, вникает. А затем, когда серия будет заложена и дело пойдёт, то пусть он берёт на себя всё подводное направление. Вы же сосредоточитесь на командном корабле и на Мурманской верфи. Бубнов должен строить лодки. Вы флот. Так будет правильнее.

Макаров выслушал его с тем вниманием, с каким всегда слушал распоряжения императора. Он ещё ничего не знал об этом Бубнове, но, судя по тону Кирилла, догадался, что государь и здесь видит дальше других.

— Я найду его, Ваше Величество, — ответил он. — Если вы считаете, что этот человек достоин такого доверия, я помогу ему всем, чем смогу. Сам буду рядом, пока он не встанет на ноги.

Кирилл кивнул. Он знал, что не ошибается. Бубнов это именно тот человек, который нужен русскому подводному флоту. А Макаров это тот, кто сможет передать ему опыт и открыть дорогу. Вместе они сделают то, что в другой истории растянулось на десятилетия, а именно создадут настоящий российской подводный флот.

Затем они вернулись в Кронштадт, в штаб флота. Здесь, в небольшом кабинете с видом на гавань, Макаров развернул перед императором чертежи командного корабля, того самого, который должен был стать плавучим штабом, неуязвимым и оснащённым новейшими средствами связи. Кирилл склонился над чертежами и долго рассматривал их, задавая вопросы. Корабль задумывался как настоящая плавучая крепость: водоизмещение около десяти тысяч тонн, бронированная боевая рубка, двойное дно на большей части корпуса, множество водонепроницаемых отсеков. Но главное, что отличало его от других кораблей, это средства связи. Император предложил установить на нём несколько радиостанций, разрабатываемых Поповым, с тем чтобы командующий мог в любой момент связаться с эскадрой, с береговыми батареями, с Петербургом. Кроме того, корабль должен был нести несколько десятков сигнальных прожекторов на самый крайний случай.

— Это будет мозг флота, — сказал Макаров. — Корабль, который не стреляет, но управляет боем. Он должен быть так защищён, чтобы даже при попадании нескольких снарядов оставался на плаву и продолжал отдавать приказы.

Кирилл слушал и думал о том, как много изменилось за эти три года. Ещё недавно русский флот не имел ни одной современной подводной лодки, ни одного корабля, оснащённого беспроводной связью, ни одной верфи, способной строить такие корабли. Теперь всё это появлялось. Медленно, с трудом, но появлялось. И он, император, был тем, кто запустил эти процессы. Он утвердил проект командного корабля и распорядился выделить на его постройку денежные средства из французского кредита. Закладку намечалось провести на Балтийском заводе уже будущей весной.

Затем он продиктовал Стрепетову короткое распоряжение: заложить на Балтийском заводе серию из пяти подводных лодок, начиная с января 1898 года. Одновременно начать разработку отечественных торпед и аккумуляторов, чтобы избавиться от зависимости от иностранных поставщиков. И подготовить проект лодки следующего типа для Тихоокеанского флота с расчётом на переброску в Порт-Артур к 1900 году.

Макаров, воодушевлённый успехом, принял все распоряжения с горящими глазами. Он сказал, что уже сейчас готов начать работу над новой лодкой, и что, если император позволит, он лично возглавит её проектирование. Кирилл позволил. Он знал, что флот это не просто корабли. Это система, в которой всё должно работать слаженно: разведка, связь, управление, удар. И Макаров был именно тем человеком, который мог эту систему построить.

Вечером, уже в поезде, уносившем его обратно в Петербург, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Кронштадт. 4 октября 1897 года. Подводная лодка испытана повторно. Три погружения штатно. Торпедная стрельба прямое попадание. Лейтенант Белкин и экипаж настоящие молодцы. Приказал: серия из пяти лодок на Балтийском заводе, закладка с января 1898 года. Проект лодки для Тихоокеанского флота. Разработка отечественных торпед и аккумуляторов. Командный корабль уже утверждён, выделены денежные средства, закладка весной 1898 года. Флот это система: разведка, связь, управление, удар. Макаров это мозг этой системы. Через год проверю ход работ. И главное Бубнов. Вернулся в Петербург».

Он отложил перо и задумался. Где-то там, впереди, уже маячили новые испытания: политические, военные, экономические. Но сейчас, в этот октябрьский вечер, он позволил себе короткую передышку. Подводный флот России родился. И он, император, был его крёстным отцом.

К середине октября 1897 года петербургская осень окончательно вступила в свои права. Небо над Невой затянуло плотной серой пеленой, и дождь, мелкий и затяжной, стучал по карнизам Аничкова дворца с упорством, которое, казалось, могло свести с ума. Деревья в Летнем саду почти полностью облетели, и их голые ветви, мокрые и чёрные, тянулись к небу, как руки утопающих. По утрам город тонул в тумане, а к полудню туман сменялся сыростью, пробиравшей до костей. На улицах грязь месилась с опавшими листьями, и дворники, ворча, сгребали её в кучи, которые тут же размывало новым дождём. В такие дни Петербург казался особенно холодным и неуютным, но Кирилл, сидя за рабочим столом в своём кабинете, находил в этой серой монотонности странное успокоение. Осень была временем кабинетной работы, временем счетов и планов, временем корней, которые должны укрепиться, прежде чем наступит зима.

После возвращения из Кронштадта прошло чуть больше недели. Успешные испытания подводной лодки и торпедная стрельба ещё долго занимали его мысли, но время не ждало: на столе скапливались бумаги, требующие немедленного решения, а министры осаждали приёмную с таким упорством, словно от их докладов зависела судьба империи. Кирилл понимал, что не может больше откладывать рутинную, но необходимую работу, и решил посвятить ближайшие дни серии коротких, но ёмких совещаний. Каждое из них должно было сдвинуть с места какое-то важное дело, не давая ему утонуть в чиновничьей трясине.

Первым на сегодняшний день он вызвал Витте. Министр финансов явился ровно в десять, как всегда с неизменной кожаной папкой, но на этот раз папка была тоньше обычного, и Кирилл, заметив это, подумал, что Витте либо подготовил только самое срочное, либо пребывает в уверенности, что всё идёт по плану. Они поздоровались, и без долгих предисловий Витте начал доклад.

Речь шла о бюджете. Витте излагал сухо, но обстоятельно, время от времени сверяясь с записями, и Кирилл слушал его с тем особым вниманием, которое приберегал для финансовых вопросов. За первое полугодие, говорил министр, доходы казны составили около восьмисот двадцати миллионов рублей, что на девять процентов больше, чем за тот же период прошлого года. Винная монополия, распространённая к осени на сорок шесть губерний, приносила стабильно высокие поступления. Таможенные пошлины дали ещё сто восемьдесят, а подоходный налог, хоть и медленно, но всё же начал работать: его доля составила четырнадцать миллионов. Расходы, однако, не отставали. Армия, флот, строительство, Транссиб, социальные программы, всё это требовало средств, и к концу сентября дефицит составил двадцать два миллиона рублей. Это было чуть больше, чем в прошлом году, но Витте не видел в этом катастрофы: основные траты были связаны с капитальными вложениями, которые со временем должны были окупиться.

Кирилл слушал, не перебивая, но когда Витте заговорил о том, что на ускорение Транссиба денег в казне нет, император поднял руку, останавливая его.