Когда осмотр закончился и они стояли у причала, глядя на уходящий в море французский пароход, увозивший в трюме русскую мебель, Кирилл почувствовал глубокое удовлетворение. Этот завод был не просто успешным предприятием. Он был доказательством того, что его метод работает. Государственно-частное партнёрство, казённые кредиты, современные технологии, ставка на переработку сырья, а не на его вывоз, всё это приносило плоды.

Он тепло попрощался с Морозовым и поднялся на борт парохода, который ждал их у причала. Это был небольшой, но крепкий корабль, способный идти вдоль побережья даже в штормовую погоду. Капитан, пожилой помор с зычным голосом, доложил, что путь до Мурмана займёт около трёх суток, если позволит погода. Кирилл занял отведённую ему каюту и, едва пароход отошёл от причала, поднялся на палубу.

Три дня пути вдоль побережья Кольского полуострова стали для него редкой передышкой. Он почти не работал, только читал сводки, которые приносил адъютант, да изредка делал пометки в дневнике. Всё остальное время он проводил на палубе, глядя, как мимо проплывают суровые, покрытые лишайником скалы, как ныряют в волнах тюлени, как где-то вдалеке, у самого горизонта, проходят рыбацкие шхуны. Воздух здесь был необыкновенно чистым и холодным, ветер пах солью и водорослями, а по ночам небо озарялось бледным, призрачным сиянием, северное лето ещё не уступило место осенней тьме.

На утро четвёртого дня пароход вошёл в Кольский залив. Кирилл стоял на носу и смотрел, как из серой пелены тумана проступают очертания берега. Залив был огромен: широкий, глубокий, обрамлённый высокими скалистыми сопками, которые спускались к воде почти отвесно. Где-то там, в глубине залива, лежала Екатерининская гавань, и именно туда держал курс пароход. А когда туман окончательно рассеялся, он увидел её. Базу. Верфь. Свой северный форпост.

Масштаб увиденного превзошёл все ожидания. Там, где ещё два года назад был пустой, поросший мхом берег, теперь раскинулся огромный строительный лагерь, больше похожий на город. Вдоль берега, насколько хватал глаз, тянулись причальные стенки, сложенные из серого гранита, который добывали тут же, в окрестных скалах. Несколько кранов ритмично поднимали и опускали стрелы, перенося огромные блоки. За причалами виднелись корпуса мастерских: длинные, приземистые, с большими окнами; в одном из них уже горел электрический свет. Ещё дальше, в глубине территории, поднимались корпуса казарм для рабочих и будущих экипажей. Но главное, что приковало взгляд Кирилла, так это сухой док, вырытый в скальном грунте у самого берега. Он был огромен: его длина достигала, вероятно, ста саженей, а глубина позволяла принять корабль любого водоизмещения. Сейчас док был ещё не завершён, на дне его работали люди, но даже в этом незаконченном виде он поражал воображение. Это был первый сухой док такого размера, построенный в России.

Когда Кирилл сошёл на берег, его встретил адмирал Макаров. Степан Осипович выглядел уставшим, сказались долгие месяцы, проведённые на этой стройке, но глаза его горели прежним огнём. Он доложил, что работы идут по графику, несмотря на все трудности: первая очередь базы это причалы, мастерские, жилые бараки для рабочих, будет готова к лету будущего года, сухой док к осени, а верфь, на которой можно будет закладывать корабли, через два года. Пока строят из местного гранита и привозного кирпича, металл доставляют из Петербурга морем. Рабочих всего около трёх тысяч человек: вольнонаёмные, заключённые, солдаты. Живут пока в бараках, но в этом году начали строить Николаевки.

Он спустился по деревянному трапу на самое дно сухого дока. Здесь, внизу, среди гранитных глыб и металлических конструкций, было почти тихо, только глухо стучали кирки да где-то под ногами, в толще скалы, угадывался едва слышный гул подземных вод. Воздух был холодным и влажным, пах камнем и соляркой. Рабочие всего человек тридцать, не больше, трудились молча, размеренно, словно машины. Увидев императора, они на мгновение остановились, стащили шапки, но Кирилл жестом велел им продолжать.

Он подошёл к одному из них, пожилому, с седой щетиной и глубокими морщинами на лице, и спросил, откуда он. Тот ответил, что из-под Вологды, крестьянин, завербовался на стройку два года назад. Спрошенный о том, тяжело ли работать здесь, в полярной глуши, мужик пожал плечами и ответил просто: «Тяжело, батюшка-царь. Но мы привычные. Зато, говорят, через год тут корабли будут стоять. Вот тогда и отдохнём». Кирилл выслушал его, кивнул и, сам не зная почему, снял перчатку и провёл ладонью по холодной, шершавой стене котлована. Этот гранит, вырванный из скалы человеческими руками, был твёрже любой стали. И из него вырастал не просто док, а вырастала новая Россия.

Он поднялся наверх и, уже стоя на краю котлована, сказал Макарову: «Знаете, Степан Осипович, когда-нибудь сюда будут приходить корабли, которые мы ещё даже не задумали. И моряки, которые будут на них служить, не узнают имён этих рабочих. Но мы с вами их запомним». Макаров молча кивнул. Он понял.

Кирилл прошёлся по территории. Он заглянул в мастерские, где ремонтировали паровые машины и изготавливали инструменты. Постоял на краю котлована, глядя, как внизу, среди гранитных глыб, работают землекопы. Поднялся на причал, с которого открывался вид на весь залив. И неожиданно для себя ощутил прилив гордости, той самой, которую он редко позволял себе испытывать, но которая сейчас, под этим холодным полярным небом, была вполне уместна. Здесь, на краю земли, вырастал город-крепость. И он, император Всероссийский, был его создателем.

Вечером, уже на борту парохода, который готовился к обратному пути, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Архангельск. Август 1897. Лесная фабрика работает на полную мощность. Мебельный цех уже спрос растёт, экспорт во Францию и Англию. Питомник качественно расширен, саженцы продают другим хозяйствам. Николаевки заселены, детский сад работает. Техническое училище открыто. Морозов держит слово. Мурман. Екатерининская гавань. 2 сентября 1897 года. База и верфь масштаб впечатляет. Сухой док готов на три четверти. Причалы почти завершены. Мастерские работают. Рабочих около трёх тысяч. Первая очередь к лету 1898 года. Закладка первого корабля на новой верфи не позднее 1899 года. Сроки выдерживаются. Макарову будет благодарность. Проверю лично через год. Возвращаюсь в Петербург».

Пароход «Святой Николай», на котором император возвращался с Мурмана, вошёл в устье Северной Двины ранним утром 6 сентября 1897 года. Кирилл стоял на палубе, закутавшись в тёплую шинель, и смотрел, как из серой пелены тумана проступают знакомые очертания Архангельска: лесные биржи, причалы, дымящие трубы лесопильных заводов, купола соборов. Он провёл на борту почти четверо суток: сначала пароход шёл из Екатерининской гавани вдоль скалистого побережья Кольского полуострова, огибая бесчисленные острова и шхеры, затем, миновав горло Белого моря, двинулся на юг, к Архангельску. Обратный путь всегда казался короче, но на этот раз Кирилл чувствовал не облегчение от возвращения, а скорее нетерпение, ему хотелось скорее оказаться в Петербурге, чтобы рассказать министрам о том, что он видел, и чтобы продолжить работу, которая ждала его в столице.

В Архангельске их уже ждал поезд, тот самый, на котором он приехал сюда неделю назад. Кирилл тепло попрощался с Морозовым, который пришёл проводить его на вокзал, ещё раз поблагодарил за образцовую работу и пообещал вернуться через год, чтобы увидеть новые цеха. Затем он поднялся в вагон, и поезд, дав протяжный гудок, тронулся в путь. За окнами снова поплыли бескрайние северные леса, болота, редкие деревушки. Но теперь, в сентябре, пейзаж был иным: золотым и багряным, с первыми признаками увядания. Воздух, вливавшийся в открытую форточку, был холодным и чистым, пах прелыми листьями и хвоей. Кирилл работал в своём купе, но время от времени отрывался от бумаг и смотрел в окно, думая о том, что за последние несколько месяца он проехал почти всю империю: от Воронежа до Тайшета, от Архангельска до Мурмана, и везде видел одно и то же: движение, рост, работу. Это было лучшее лекарство от сомнений.