С этого вечера между ними установилось нечто вроде перемирия. Они не стали друзьями, но перестали быть чужими. За обедом могли обсудить новости из газет, во время прогулки могли расспросить друг друга о детстве. Кирилл узнал, что Елена с детства увлекалась ботаникой и мечтала о собственном саде. Он пообещал, что в Царском Селе ей выделят землю под оранжерею. Она, в свою очередь, поинтересовалась его реформами, без лести, с искренним любопытством. Он рассказывал ей о заводах, о подводных лодках, о планах электрификации. Она слушала внимательно, задавала вопросы. И в эти минуты Кириллу вдруг начинало казаться, что всё может быть не так уж плохо.

Но потом приходили донесения от дяди, или Витте приносил очередную смету, и он вспоминал: главное не личное. Главное то, ради чего он затеял всё это. Свадьба должна укрепить союз, открыть порты, дать новые возможности. Остальное уже после.

Свадьбу назначили на август 1898 года. Церемония должна была пройти в Большой церкви Зимнего дворца, с соблюдением всех традиций. Елена готовилась к переходу в православие, и это был один из самых трудных для неё шагов. Кирилл не торопил её, но и не отменял своих требований. Православная императрица не прихоть, а необходимость, и оба это понимали.

Дни шли, наполненные подготовкой. Приезжали портные, ювелиры, поставщики. Во дворец свозили приданое: сундуки с платьями, меха, драгоценности. Кирилл поглядывал на всё это со странным чувством: он, человек из Новосибирска, привыкший к простым вещам, теперь участвовал в церемонии, равной которой не видели в России много лет. И от этого становилось не по себе.

Однажды ночью, оставшись один в кабинете, он достал дневник и записал:

«Июль 1898 года. Свадьба назначена на август. Елена держится с достоинством. Мы не любим друг друга, но, кажется, сможем уважать. Она умна и не устраивает истерик. Это уже много. Надеюсь, со временем она поймёт, зачем я всё это затеял. Или хотя бы не станет мешать. Впереди было венчание, переезд, новая жизнь. Тяжело. Но я сам выбрал этот путь».

Он закрыл дневник и задумался. Впереди был август, свадьба, новый этап. А потом, снова заводы, подводные лодки, Япония, Англия. И где-то во всей этой суете нужно было найти место для человека, который теперь будет рядом. Удастся ли? Покажет время. А пока он, как всегда, работал.

Август 1898 года выдался в Петербурге тёплым и ясным, словно сама природа решила благословить этот день. С утра над Невой стояла лёгкая золотистая дымка, обещавшая долгое, ласковое солнце, и город, обычно хмурый даже летом, сегодня выглядел праздничным: по набережным развесили флаги, витрины магазинов украсили цветами, а к Зимнему дворцу с раннего утра стекались толпы любопытных, желавших хоть краем глаза увидеть свадебный кортеж. Кирилл, стоя у окна своих покоев, смотрел на это оживление и чувствовал странное спокойствие. Он знал, что сегодняшний день не принадлежит ему. Это день империи, день союза, день, о котором напишут газеты по всей Европе. А его собственные чувства всего лишь малая, невидимая часть происходящего.

Елена Павловна, как теперь звали бывшую принцессу Орлеанскую, приняла православие за неделю до свадьбы. Обряд прошёл тихо, без посторонних глаз, и Кирилл, присутствовавший на нём, видел, с каким достоинством эта женщина преодолевает то, что для неё самой было внутренним разрывом. Она не жаловалась, не плакала, не задавала вопросов. Она просто сделала то, что должна была сделать. И в этом была её сила.

Венчание назначили на полдень в Большой церкви Зимнего дворца. Кирилл вошёл туда под пение хора, ведя под руку невесту, одетую в серебристое платье с длинным шлейфом, который несли четыре пажа. Свечи дрожали в руках, пахло ладаном и розами, и весь обряд: от первого возгласа священника до обмена кольцами прошёл для императора как будто в тумане. Он отвечал положенные слова, кланялся, крестился, но мыслями был далеко: на московском станкостроительном заводе, который как раз готовился к пуску; в доке Мурманской верфи, где заканчивали последние работы; в кабинете Витте, где, наверное, уже лежали свежие сметы по металлургической программе. И только раз, когда Елена, повернувшись к нему, подняла глаза, Кирилл увидел в них не холод, не смирение, а что-то похожее на усталую благодарность. И он вдруг почувствовал, что эта женщина, быть может, станет ему не только женой, но и союзницей. Пока осторожной, пока недоверчивой, но союзницей.

После венчания был торжественный обед. Гости, съехавшиеся со всей империи, пили за здоровье молодых, за русско-французскую дружбу, за процветание дома Романовых. Кирилл сидел рядом с Еленой, говорил положенные тосты, улыбался, но уже через два часа почувствовал, что устал от этой церемониальной суеты. Ему хотелось домой, не в парадные залы Зимнего, а в свой кабинет в Аничковом, где на столе лежали бумаги и карты, где не нужно было играть роль. Но он выдержал до конца, как и подобает.

Вечером, когда праздник завершился и двор опустел, Кирилл и Елена остались вдвоём в небольшой гостиной, примыкавшей к их новым покоям. Они молчали. За окнами, в свете заката, медленно гасли последние отблески дня. Наконец Елена заговорила первой.

— Я знаю, что вы не хотели этого торжества. Спасибо, что не показывали виду.

Кирилл посмотрел на неё. Впервые за всё время их знакомства она сказала «вы» не холодно, а как-то мягко, почти по-домашнему.

— Я хотел его, Елена Павловна, — ответил он. — Но не так, как хотят праздника. Я хотел его как завершения одного дела и начала другого. Дай нам время, и, быть может, мы сумеем построить не только союз двух стран, но и нечто большее.

Она чуть улыбнулась, впервые за долгие недели.

— Вы странный человек, Николай Александрович. Говорите о делах даже в первую брачную ночь. Но, пожалуй, это лучше, чем лживые клятвы.

Кирилл промолчал. Он знал, что она права. И от этой правоты было спокойно.

Первая брачная ночь прошла так как и положено.

На следующий день, едва рассвело, император уже сидел в своём кабинете. Свадьба осталась позади, как ещё один завершённый этап. Впереди были заводы, подводные лодки, металлургия, Япония, Англия. Впереди была та самая большая работа, ради которой он жил. Он открыл дневник и записал:

«Август 1898 года. Венчание с Еленой Павловной. Всё прошло, как должно. Надеюсь, она станет не только женой, но и помощницей. Теперь снова к делу. Первое: московский станкостроительный завод пуск в сентябре, еду на открытие. Второе: спуск первой серийной подводной лодки, надо успеть до осени. Третье: металлургия — модернизация должна идти по графику. Четвёртое: подготовка операции против Японии необходимо ускорить. Пятое: радио Попова проверить. Всё остальное уже потом».

Он закрыл дневник и пододвинул к себе папку с отчётами. Империя ждала. И он был готов.

В конце августа 1898 года Петербург снова ожил после свадебных торжеств. Праздничные флаги ещё кое-где висели на набережных, но город уже возвращался к своей обычной, деловой жизни. Кирилл, проводив супругу в Царское Село, где ей предстояло обустраиваться на новом месте, сам отправился в Кронштадт, туда, где на Балтийском заводе, в обстановке строгой секретности, готовилась к спуску первая серийная подводная лодка. Это событие должно было состояться ещё в июле, но император, не желавший пропускать такое, перенёс церемонию на месяц. Теперь, когда свадьба осталась позади, настало время дела.

С утра над заливом стоял лёгкий туман, но к десяти часам он рассеялся, открыв ровную, будто отполированную гладь воды. В доке Балтийского завода, куда посторонним вход был запрещён, собрались только свои: адмирал Макаров, инженер Бубнов, несколько офицеров флота, лейтенант Белкин, командовавший первой опытной лодкой, и небольшая команда рабочих, построивших корабль. Кирилл прибыл на катере, одетый в морской китель, и, поднявшись на пирс, сразу направился к эллингу, где на стапеле, укрытая до последнего момента брезентом, стояла новая лодка.