Макаров докладывал коротко, но в его голосе чувствовалась гордость. Лодка, получившая имя «Дельфин», была заметно больше своей предшественницы. Водоизмещение сто двадцать тонн, длина двадцать шесть метров, два торпедных аппарата, запас хода до четырёхсот миль в надводном положении. Корпус из стали, рассчитанный на глубину до пятидесяти метров. Экипаж восемь человек. Это уже был не опытный образец, а боевой корабль, способный действовать в прибрежных водах и наносить удары по вражеским судам.

Кирилл подошёл к лодке, положил руку на холодный стальной борт. Он вспомнил, как два года назад стоял на испытаниях первой субмарины, как она ушла на дно и как её экипаж чудом спасли. Тогда всё висело на волоске. Теперь перед ним был результат труда сотен людей: инженеров, рабочих, моряков. И это было только начало.

По традиции, перед спуском на воду лодку освятил священник. Затем рабочие выбили упоры, и «Дельфин», дрогнув, медленно заскользил по стапелю. На мгновение Кириллу показалось, что корабль нехотя, словно не доверяя воде, остановится, но через секунду корпус плавно сошёл в залив, подняв тучу брызг. Лодка качнулась, выровнялась и замерла у пирса, покачиваясь на лёгкой волне. Раздались аплодисменты, кто-то крикнул «Ура!». Кирилл, не сдержавшись, улыбнулся.

Затем был короткий осмотр. Император спустился внутрь лодки, прошёл по отсекам, заглянул в торпедный аппарат, поговорил с командиром. Всё было по-новому, аккуратно, продуманно. Бубнов, сопровождавший государя, пояснял устройство систем, рассказывал о том, что уже во время постройки удалось улучшить вентиляцию и разместить аккумуляторы так, чтобы они не мешали экипажу. Кирилл слушал и кивал. Он знал: именно с этих лодок начнётся будущая морская мощь России.

После осмотра Макаров пригласил императора в небольшой кабинет при заводе, где на столе уже были разложены планы дальнейших работ. Адмирал доложил, что до конца года будут заложены ещё три лодки, а к лету 1900 года, если не случится задержек, русский флот будет располагать шестью подводными кораблями, готовыми к переброске на Дальний Восток. Кирилл, выслушав его, напомнил, что время поджимает: Япония не стоит на месте, и каждый месяц промедления играет против России.

— Поторопитесь, Степан Осипович, — сказал он. — Эти лодки должны успеть туда, где решится судьба нашего флота.

— И ещё, Степан Осипович, — добавил Кирилл, помолчав, — экипажи. Лодки без людей — это просто железо. Мне нужно, чтобы уже сейчас, не дожидаясь готовности всей серии, моряки начали тренироваться. Пусть на Балтийском флоте выделят отдельное помещение, не казарму, а настоящую базу подводников: с классами, мастерскими, складом имущества. Команды должны по очереди выходить в море, привыкать к лодке, учиться погружаться, маневрировать, стрелять торпедами. Каждый месяц — учения, каждый выход — как боевой. И ещё: в будущем, когда встанем на ноги, я хочу построить отдельную морскую академию. Такую, как сейчас строится на Урале, только для флота. Пусть готовит офицеров-подводников, инженеров-механиков, специалистов по вооружению. Но это впереди. А пока начинайте с малого. Найдите помещение, назначьте командира учебного отряда, составьте расписание. Через месяц доложите, что сделано.

Макаров, слушавший с карандашом в руке, быстро записал. Видно было, что мысль императора пришлась ему по душе. Он и сам не раз думал о том, что без постоянной тренировки экипажей подводные лодки останутся лишь опытными образцами. Теперь у него было не только одобрение, но и прямое указание.

Макаров заверил, что график будет выдержан. Кирилл, попрощавшись, направился к катеру. На прощание он ещё раз взглянул на «Дельфин», мирно покачивавшийся у пирса. Серый, почти чёрный корпус, едва заметная рубка, тонкий перископ, в этом неказистом, с виду, корабле чувствовалась скрытая сила. Та самая сила, которая однажды, в нужный час, должна была нанести удар, которого никто не ждёт.

Вернувшись в Петербург, Кирилл открыл дневник и записал:

«Кронштадт. 29 августа 1898 года. Спущена первая серийная подводная лодка „Дельфин“. Водоизмещение сто двадцать тонн, два торпедных аппарата, дальность до четырёхсот миль. Экипаж восемь человек. Первая из серии. К лету 1900 года должны быть готовы шесть лодок. Отправить на Дальний Восток, как только позволит обстановка. Япония не должна узнать раньше времени. Следующий шаг уже испытания в море. Проверю лично через месяц».

Он закрыл дневник и задумался. Впереди был сентябрь, московский завод, новые стройки, новые заботы. Но где-то в глубине души уже зрело понимание: подводный флот, о котором он когда-то читал в книгах, теперь был не просто мечтой. Он был здесь, в Кронштадте, и он рос. И это был только первый шаг к будущей победе.

Первое сентября 1898 года выдалось на удивление тёплым и ясным, словно лето, уже попрощавшееся было с центральной Россией, решило напоследок задержаться ещё на несколько дней. Императорский поезд, отошедший от перрона Николаевского вокзала ранним утром, теперь мчался на юг, в сторону Тамбова, и за окнами вагона проплывали золотые поля, перелески, маленькие станции с непременными цветочными клумбами и белыми заборами. Кирилл стоял у окна, опираясь на медный поручень, и смотрел на эти простые, но милые сердцу пейзажи. После суеты столичной жизни, после бесконечных совещаний и докладов эта поездка казалась ему почти отдыхом. Хотя он знал: впереди не отдых, а работа. Впереди был Тамбов, новый консервный завод, первый в череде тех, что должны были накормить армию и страну. А затем была Москва, где готовился к пуску станкостроительный завод.

Он взял с собой лишь Стрепетова, двух адъютантов и небольшой отряд охраны. Ни Витте, ни Столыпина на этот раз не было, император хотел увидеть всё своими глазами, без парадных докладов и заранее подготовленных отчётов. Пусть местные начальники нервничают, не зная, кого именно примет государь. Так было честнее. Так он узнавал правду.

Поезд прибыл в Тамбов ранним утром. Город встретил его колокольным звоном. На перроне, вытянувшись в струнку, стояли губернатор, городской голова, начальник местного гарнизона и, чуть поодаль, директор нового консервного завода. Кирилл сошёл на перрон, коротко поприветствовал встречающих и, не слушая длинных речей, сразу направился к экипажу. Он хотел видеть завод.

Завод располагался на окраине, у самой железной дороги. Это был комплекс из нескольких кирпичных корпусов, возведённых ещё до того, как Шухов взялся за типовые промышленные постройки. Но теперь, когда император решил расширять производство, именно его проекты должны были лечь в основу новых цехов. Рядом стояли жилые дома для рабочих, те самые «Николаевки», три этажа, четыре подъезда, палисадники. Чуть поодаль было небольшое здание с вывеской «Детский сад». Кирилл отметил про себя, что всё это уже работает, живёт, дышит. Значит, не зря он торопил строителей.

Директор, представившийся Николаем Петровичем Соколовым, повёл императора по цехам. Внутри пахло мясом, солью, лавровым листом и горячим паром. Работали несколько десятков человек: одни разделывали говяжьи туши, другие наполняли жестяные банки, третьи закатывали их на специальном станке, четвёртые загружали в автоклавы. Всё было подчинено строгому порядку. Кирилл подошёл к столу, где уже стояли готовые банки с этикетками «Тушёная говядина. Тамбовский консервный завод». Взял одну, повертел в руках. Банка была увесистая, аккуратная, с ровным швом. Он попросил вскрыть одну и попробовал содержимое. Мясо было мягким, в меру солёным, с приятным запахом лавра. Император кивнул.

Соколов доложил, что завод вышел на мощность десять тысяч банок в смену и уже начал отгружать продукцию в армию. К концу года планировали удвоить выпуск, а со временем еще добавить линию по производству сгущённого молока. Кирилл слушал, задавал вопросы: где берут скот, как контролируют качество, сколько получают рабочие. Ответы были чёткими, деловыми. Он почувствовал, что этот человек был на своём месте.