Кирилл выслушал его очень внимательно, задал несколько уточняющих вопросов и, удовлетворённый ответами, дал согласие на проведение испытаний. Он сказал, что приедет в Кронштадт лично, так же как и в прошлый раз, и будет наблюдать с катера. Но прежде чем отпустить адмирала, он добавил то, что говорил всегда: «Люди важнее железа. Если что-то пойдёт не так, спасайте экипаж. Лодку можно построить новую, людей уже не вернёшь». Макаров, помня прошлую аварию, кивнул, и в его глазах мелькнула та особая, чуть мрачноватая решимость, которая бывает у людей, однажды уже столкнувшихся с катастрофой и не желающих повторения.

Затем настала очередь Витте. Министр финансов доложил о состоянии бюджета за прошедшее лето. Доходы казны продолжали расти: винная монополия, распространённая теперь на сорок пять губерний, приносила стабильный поток средств, таможенные пошлины держались на высоком уровне, а поступления от подоходного налога понемногу увеличивались. Однако расходы тоже росли: строительство заводов, верфей, железных дорог, финансирование конкурса талантов, субсидии Крестьянскому банку, всё это требовало денег. Витте сказал, что казна пока справляется, но предупредил, что если император планирует новые масштабные проекты, ему нужно знать о них заранее, чтобы изыскать средства. Кирилл ответил, что новых проектов пока не планирует, так как нужно завершить начатое, но добавил, что деньги на ускорение строительства Транссиба должны быть найдены любой ценой. Он напомнил Витте о своих впечатлениях от Тайшета, о землекопах, работающих за паёк, о том, что дорога это это хребет империи, и без неё все заводы и верфи останутся разрозненными островками. Витте вздохнул, но спорить не стал.

Столыпин, выступавший следующим, говорил о ходе аграрной реформы. За лето из общины вышли ещё около пятидесяти тысяч крестьянских дворов, больше, чем за весь прошлый год. Переселенческое движение в Сибирь набирало темпы: за летние месяцы на восток отправилось около пятнадцати тысяч семей, и поток не иссякал. Крестьянский банк работал без перебоев, ссуды выдавались вовремя, и многие хуторяне уже собрали первый самостоятельный урожай. Столыпин с гордостью отметил, что в чернозёмных губерниях появились первые крестьянские дворы, где применялись удобрения и севооборот, и урожайность там была вдвое выше, чем у соседей-общинников. Кирилл выслушал его с удовлетворением и сказал, что это самое важное из всего, что они делают. Потому что заводы и верфи можно построить за несколько лет, а чтобы перестроить сознание миллионов крестьян, нужны десятилетия. И то, что первые ростки уже появились, это лучшая награда.

Ванновский докладывал о ходе укрепления Порт-Артура. За лето на строительство крепостных сооружений было направлено дополнительно две тысячи солдат и полторы тысячи заключённых. Бетонные форты на господствующих высотах были заложены, и к зиме обещали завершить первый из них. Береговая артиллерия усилена новыми крупповскими орудиями, доставленными морем из Одессы. Однако Ванновский предупредил, что для полноценной обороны крепости потребуется ещё не менее двух лет. Кирилл помрачнел, но спорить не стал: он понимал, что строительство идёт с максимально возможной скоростью, и требовать большего значило бы требовать невозможного.

Когда все министры высказались, Кирилл подвёл краткий итог совещания. Он поблагодарил Петрова за организацию конкурса, назначил смотр талантов на 20 сентября в Таврическом дворце, подтвердил участие в испытаниях подводной лодки в начале октября и поручил Витте подготовить детальную записку о финансировании Транссиба к следующему совещанию. Затем он отпустил всех, задержав лишь Макарова на пару слов. Он ещё раз повторил адмиралу, что ждёт от него не геройства, а результата, и попросил передать лейтенанту Белкину и его экипажу личную благодарность за мужество, проявленное в мае. Макаров кивнул и вышел.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну. За стеклом, в сгущающихся осенних сумерках, медленно кружились первые жёлтые листья. Где-то там, за горизонтом, в Кронштадте, стояла подводная лодка, которой через несколько недель предстояло снова уйти под воду. Где-то в Таврическом дворце уже готовили залы для смотра талантов. Где-то на бескрайних просторах Сибири люди клали рельсы, а на мурманских скалах рабочие продолжали вгрызаться в гранит. Империя жила, дышала, строилась. И он, её император, был тем, кто задавал этому движению темп.

Он сел за стол, достал путевой дневник и записал:

«Петербург. 12 сентября 1897 года. Провёл первое после возвращения совещание. Доложили о конкурсе талантов, 150 финалистов, смотр 20 сентября. Подводная лодка готова к повторным испытаниям, начало октября. Транссиб, Витте ищет деньги. Порт-Артур работы идут, нужно ещё два года. Аграрная реформа и первые успехи. В целом движение продолжается. Темп не сбавлять».

Двадцатое сентября 1897 года выдалось в Петербурге на удивление ясным и тёплым, словно лето, уже попрощавшееся было с северной столицей, решило напоследок вернуться, чтобы проводить императора в Таврический дворец. Кирилл выехал из Аничкова дворца ранним утром, когда солнце ещё только поднималось над Невой и город тонул в мягкой золотистой дымке. Он был одет, против обыкновения, в простой тёмно-серый сюртук без орденов и знаков отличия, только на лацкане, как всегда, скромный значок инженера путей сообщения. Рядом с ним в открытом экипаже сидел один лишь адъютант; охрана следовала поодаль, стараясь не привлекать внимания. Кирилл не хотел, чтобы его приезд превратился в официальное мероприятие с караулами и речами. Ему нужно было увидеть людей, а не церемонию.

Таврический дворец, построенный ещё при Екатерине Великой и с тех пор видевший бесчисленное множество балов, приёмов и заседаний, сегодня был неузнаваем. Его просторные залы, ещё вчера блиставшие паркетом и позолотой, превратились в огромную выставку. Вдоль стен, на специально сколоченных столах и стендах, были разложены чертежи, модели, образцы, приборы. Здесь пахло деревом, краской, машинным маслом и ещё чем-то неуловимым, а именно тем самым запахом, который Кирилл про себя называл запахом мысли. Сто пятьдесят финалистов конкурса талантов, съехавшиеся в Петербург со всех концов империи, ждали высочайшего посещения. Они стояли у своих стендов: кто-то в парадном мундире, кто-то в скромной рабочей блузе, кто-то в поношенном, но старательно вычищенном сюртуке. Все они, независимо от сословия и возраста, смотрели на дверь, через которую должен был войти император.

Кирилл вошёл без сопровождающих, только с Петровым, который взялся провести его по залам. Он шёл медленно, останавливаясь у каждого стенда, и с каждым шагом всё больше утверждался в мысли, что конкурс был одним из лучших его решений. Здесь, в этих залах, собрались люди, о которых ещё год назад никто не знал: крестьяне-самоучки, изобретавшие машины из старых шестерён; инженеры, годами трудившиеся в безвестности; студенты, чьи идеи не находили поддержки; рабочие, чьи руки умели больше, чем их язык мог выразить. И все они теперь стояли перед своим императором, ожидая, что их труд будет замечен.

Первым, к кому подошёл Кирилл, был Шестаков, тот самый крестьянин из Вятской губернии, чья молотилка поразила губернскую комиссию. За время, прошедшее с их встречи в Перми, он заметно изменился: лицо его, ещё недавно бороздившее глубокими морщинами, разгладилось, в глазах появилась уверенность, а руки, прежде грубые и неуклюжие, теперь двигались с точностью, выдававшей долгую работу с механизмами. Он показывал усовершенствованную модель молотилки, которая теперь могла работать от парового привода, и объяснял её устройство с той сбивчивой, но искренней горячностью, которая всегда бывает у людей, влюблённых в своё дело. Кирилл слушал его, задавал вопросы, и по его лицу было видно, что он доволен. На прощание он положил руку на плечо Шестакова и сказал, чтобы тот готовился к возвращению в Пермь, и уже не учеником, а младшим инженером. Шестаков, не веря своим ушам, поклонился в пояс и что-то забормотал, но Кирилл, улыбнувшись, уже двинулся дальше.