Сборочный цех ещё стоял в лесах, но и его обещали завершить к зиме. Крыша уже была наведена, и внутри шла кладка стен. Звонарёв рассчитывал, что к ноябрю весь завод, все три корпуса, будет готов принять рабочих и начать выпуск продукции. Он говорил быстро, сбивчиво, явно опасаясь, что император сочтёт темпы недостаточными. Но Кирилл слушал его с тем спокойным, внимательным выражением лица, которое всегда появлялось у него, когда он вникал в технические детали.

Он задавал вопросы: точные, конкретные, требовавшие таких же точных ответов. Сколько человек работает на стройке? Звонарёв ответил: около тысячи двухсот. Из них примерно половина это вольнонаёмные рабочие, нанятые в Москве и окрестных губерниях, четверть это заключённые, присланные по распоряжению министерства внутренних дел, и ещё четверть это солдаты инженерных частей, выделенные военным ведомством. Все работают в три смены, без выходных. Условия тяжёлые, особенно для заключённых, но паёк и обращение в рамках закона. Кирилл поморщился, но ничего не сказал: он знал, что без этого ресурса стройка затянулась бы на годы.

Каковы объёмы будущего производства? По проекту завод должен выпускать до ста двадцати станков в год, примерно столько же, сколько и пермский. Номенклатура: токарные, фрезерные, сверлильные, строгальные станки. Часть продукции пойдёт на другие московские предприятия, часть пойдет на юг, в Харьков и Одессу. Звонарёв добавил, что уже сейчас, до официального открытия, завод получил несколько заказов от частных фабрикантов, прослышавших о скором запуске.

Кирилл выслушал его и удовлетворённо кивнул. Он помнил, с каким трудом начиналась эта стройка, как Витте сомневался в сроках, как не хватало людей и материалов. Теперь всё это было позади. Через три месяца завод даст первую продукцию, и Москва станет не только политическим, но и промышленным центром империи.

Затем он вызвал московского генерал-губернатора. Сергей Александрович, приходившийся ему дядей, был человеком консервативным, но исполнительным. Кирилл попросил его доложить о состоянии промышленности в городе в целом и не только о казённых заводах, но и о частных. Губернатор, чуть помедлив (видно было, что он не ожидал такого вопроса), начал перечислять.

Москва, доложил он, на сегодняшний день насчитывает около восьмисот тысяч жителей и является крупнейшим торговым и промышленным центром империи после Петербурга. В городе и его окрестностях действует более двухсот фабрик и заводов, на которых занято около ста двадцати тысяч рабочих. Большая часть из них это текстильные: знаменитые мануфактуры Прохоровых, Рябушинских, Морозовых дают стране до четверти всех хлопчатобумажных тканей. Одна только Никольская мануфактура Саввы Морозова, расположенная в Орехово-Зуеве, производит тканей на двенадцать миллионов рублей в год и кормит двадцать пять тысяч рабочих. Текстильщики это главная промышленная сила Москвы, и их доходы исчисляются миллионами.

Металлообрабатывающие заводы, их около тридцати, они производят паровые машины, котлы, арматуру, железнодорожное оборудование. Самые крупные из них это завод Бромлея и завод Гужона, они дают продукцию на несколько миллионов рублей каждый. Кожевенные, мыловаренные, сахарные, табачные фабрики, их десятки, и каждая вносит свою лепту в казну. Общий годовой оборот московской промышленности губернатор оценивал примерно в двести пятьдесят или триста миллионов рублей.

Кирилл слушал его, не перебивая, но время от времени делал пометки в своей записной книжке. Цифры звучали внушительно, но он понимал: это лишь малая часть того, на что способен город. Москва, с её накопленными капиталами, развитой транспортной сетью и растущим населением, могла бы давать вдвое, втрое больше. И для этого нужно было продолжать строить заводы, дороги, электростанции.

Затем губернатор, поколебавшись, затронул социальный вопрос. Он сказал, что при всех успехах промышленности положение рабочих остаётся тяжёлым. Бараки, в которых они живут, переполнены, антисанитария, болезни. Заработки низкие, штрафы высокие. В городе уже были случаи волнений, пока небольшие, но губернатор опасался, что с ростом промышленности напряжение будет только нарастать.

Кирилл ответил, что знает об этом. Именно поэтому он строит Николаевки, и не только при казённых заводах, но и поощряет частных фабрикантов строить нормальное жильё. Он напомнил губернатору о программе страхования рабочих, о фабричных больницах, о яслях. Всё это не благотворительность, а расчёт. Здоровый, сытый рабочий работает лучше. Губернатор согласился, но заметил, что частные владельцы неохотно идут на такие расходы. Кирилл ответил, что он найдёт способы их убедить.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну. Внизу, за кремлёвскими стенами, расстилалась Москва: огромная, пёстрая, шумная. Он думал о том, что этот город должен стать не только политическим, но и промышленным сердцем империи. Здесь уже строился станкостроительный завод, точнее один из трёх, что должны были покончить с зависимостью от иностранного оборудования. Здесь же, по его замыслу, должен был вырасти моторный завод, тот самый, о котором они говорили с Витте ещё в январе, когда стало ясно, что без собственных двигателей все планы по автомобилям, танкам и аэропланам останутся лишь мечтами.

Он вспомнил тот разговор в деталях. Это было после совещания по танковому проекту, когда выяснилось, что двигатели нужной мощности в России не производятся. Тогда он приказал построить в Москве государственный моторный завод, исследовательский центр с лабораториями, испытательными стендами и конструкторским бюро. Деньги были выделены из казны, участок определён. Но прошло уже больше полугода, а Звонарёв в своём докладе даже не упомянул о моторном заводе. Кирилл нахмурился. Он помнил, что тогда же запретил трогать специалистов из Нижнего Новгорода, мол пусть ГАЗ идёт своим путём, а московский завод будет конкурировать с ним, создавая более мощные двигатели. Витте должен был подготовить смету, военное ведомство должно выделить людей. Неужели всё это так и осталось на бумаге?

Он подозвал адъютанта и приказал немедленно связаться с Петербургом. Ему нужен был ответ от Витте: на какой стадии находится строительство моторного завода, какие средства освоены, есть ли задержки. Адъютант исчез, а Кирилл снова повернулся к окну. Закатное солнце золотило купола Успенского собора. Где-то там, на восточной окраине, сейчас работали люди, которые, сами того не зная, ковали будущее империи. И он, их император, должен был сделать так, чтобы их труд не пропал даром.

Он сел за стол, достал путевой дневник и сделал короткую запись:

«Москва. Август 1897. Станкостроительный завод: первая очередь почти готова, запуск к ноябрю. Моторный завод: Витте докладывал о задержке с выкупом земли, стройка отстаёт на три месяца. Потребовать ускорить, направить дополнительно арестантские роты. В городе виден прогресс: электрические фонари, новое училище, мостовые. Промышленность работает, но потенциал гораздо больше. Нужно ускорить электрификацию, водопровод, транспорт. Осмотрю завод завтра лично. Вернусь в Петербург через неделю, накопилось много дел».

Он отложил перо и задумался. Где-то в этих стенах, в тишине кремлёвской ночи, ему предстояло провести несколько дней, которые определят судьбу московской промышленности на десятилетия вперёд. И он был готов к этому. Как всегда.

К концу августа 1897 года в Петербурге установилась та особенная, прозрачная погода, какая бывает только на излёте северного лета, хоть и лето в этом городе всегда конечно разное, не зря нужно одновременно носить с собой и очки от солнца и зонт.

Небо над Невой стало выше и словно бы тоньше, липы в Летнем саду начали желтеть, а по утрам на набережных стелился холодный туман, пахнущий прелыми листьями и близкой осенью. Императорский поезд, прибывший из Москвы на Николаевский вокзал два дня назад, стоял в депо, но Кирилл уже снова собирался в дорогу, любил летом и осенью император осматривать империю.