После Витте пришли Макаров и Бубнов. Адмирал выглядел бодро, несмотря на годы. Бубнов, напротив, был задумчив и сосредоточен, как человек, погружённый в сложную техническую задачу. Они доложили о ходе работ по подводному флоту.

— Первая серийная лодка «Дельфин» прошла ходовые испытания, — начал Макаров. — Погружение, маневрирование, торпедная стрельба — всё штатно. Вторая лодка готова к спуску, он состоится через две недели. Третья и четвёртая — в стапелях. К лету 1900 года мы будем иметь шесть лодок, как и планировали.

Бубнов добавил, что на заводе Нобеля начались стендовые испытания первого судового дизеля мощностью двести пятьдесят лошадиных сил. Если они пройдут успешно, к концу 1899 года двигатель установят на новую лодку, которая сможет действовать в океане, а не только у берегов. Это был прорыв, которого Кирилл ждал давно.

— Ускоряйте, — сказал он. — Время не ждёт. Япония не стоит на месте.

Затем пришёл Попов. Александр Степанович выглядел усталым, но в его глазах горел тот самый огонь, который Кирилл научился ценить. Он доложил, что новый передатчик, собранный в его лаборатории, способен передавать сигнал на расстояние до пяти километров. Это было в двенадцать раз больше, чем в прошлом году. Кроме того, он начал опыты с радиопеленгацией — прибор, который позволял определять направление на источник сигнала, уже давал первые результаты. Кирилл поставил задачу: к лету 1899 года — корабельная радиостанция, к 1900 — переносная рация. Попов обещал сделать всё возможное, но попросил дополнительное финансирование и помощников. Кирилл согласился.

После всех докладов, когда кабинет опустел, Кирилл подошёл к окну. За стеклом медленно падал первый снег: редкий, лёгкий, почти невесомый. Он таял, не долетая до земли, но сам факт его появления говорил о том, что зима близко. Кирилл думал о том, что все эти доклады: заводы, лодки, радио, металл — это не просто отдельные проекты. Это сеть. Та самая сеть, которую он плел уже четыре года. И чем ближе была война, тем прочнее она должна была стать.

Вечером он зашёл к Елене. Она сидела в своей гостиной с книгой, но, увидев его, отложила её. Он сел рядом и рассказал, что её информация пригодилась. Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Ты знаешь, — сказал он неожиданно для себя, — я не думал, что наш брак станет чем-то большим, чем политический союз. Но, кажется, я ошибался.

Она посмотрела на него внимательно.

— Я тоже так думала. Но ты оказался не таким, как я представляла.

Он не стал спрашивать, каким она его представляла. Он просто взял её за руку и некоторое время молчал. Это было простое, человеческое движение, и оно сказало больше, чем любые слова.

Ночью, оставшись один в кабинете, он открыл дневник и записал:

«Петербург. 1 октября 1898 года. Доклады: моторный завод — весна 1899. Металлургия — модернизация идёт. Подводные лодки — „Дельфин“ прошла испытания, дизель на стенде. Радио — пять километров, пеленгация начата. Елена принесла сведения из Лондона — подтверждение союза Англии и Японии. Кажется, она становится союзницей. Впереди зима. Время готовиться. Весна всё решит».

Он закрыл дневник и задумался. Впереди была зима — долгая, тёмная, полная работы. Но он знал, что делает. И это знание придавало ему сил. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. На мгновение ему показалось, что он снова в Новосибирске, в своей старой квартире, и всё это — просто сон. Но нет. Это была реальность. Его реальность. И он будет в ней жить. И бороться. И побеждать.

Октябрь 1898 года подходил к концу, и вместе с ним уходила в прошлое та короткая, обманчиво спокойная осень, когда Кириллу казалось, что всё идёт по плану. Моторный завод строился, подводные лодки спускались на воду, радио Попова набирало дальность, а металлургическая программа набирала обороты. Но в конце октября пришло известие, которое перечеркнуло это хрупкое равновесие. Известие, которое он ждал давно и боялся больше, чем японского флота или английских интриг. Известие о том, что империю разъедает рак. Имя этому раку было — коррупция.

Первым сигналом стала телеграмма из Иркутска. Подрядчик, отвечавший за поставку рельсов для Транссиба, задержал очередную партию на три недели. Формально — из-за «непредвиденных трудностей с доставкой». Фактически — из-за того, что рельсы, предназначавшиеся для сибирской дороги, были проданы на сторону, в Китай, по цене в полтора раза выше. Деньги осели в карманах подрядчика и, как выяснилось позже, нескольких чиновников из местного управления путей сообщения. Кирилл узнал об этом от Стрепетова, который, по обыкновению, докладывал ему всё, что удавалось собрать из донесений тайной канцелярии и из разговоров в министерских коридорах.

Он вызвал Витте. Министр финансов явился незамедлительно и, выслушав доклад императора, помрачнел. Он знал о подобных случаях. Более того, он сам не раз предупреждал Кирилла, что при таких темпах строительства и таких суммах, какие проходят через казну, воровство неизбежно. Но одно дело — это знать, и совсем другое — это видеть конкретное доказательство. Кирилл был краток.

— Сергей Юльевич, я хочу знать масштаб. Не один подрядчик, не два. Сколько всего украдено на Транссибе, на заводах, на моторном заводе, на Мурмане? Мне нужна правда. Полная. И я хочу знать имена.

Витте попытался возразить, что проверка займёт время, что нужно действовать осторожно, чтобы не парализовать работу. Кирилл выслушал его и покачал головой.

— Время — это роскошь, которой у нас нет. Если мы не остановим воровство сейчас, через год они украдут больше, чем мы построим. Я создаю Государственный контроль. Особый орган, который будет проверять каждую смету, каждый счёт, каждую поставку. Во главе поставлю человека, которому доверяю. И дам ему такие полномочия, что никакая протекция не спасёт.

Он подумал о Мельникове. Николай Александрович Мельников, сенатор, бывший товарищ министра юстиции, человек с репутацией кристально честного и жёсткого. Он не боялся ни великих князей, ни министров. Его Кирилл и решил поставить во главе нового органа. Мельников прибыл на следующий день. Это был сухощавый, седой человек с пронзительными глазами и манерой говорить коротко, по существу. Кирилл объяснил ему задачу.

— Николай Александрович, я хочу, чтобы вы возглавили Государственный контроль. Ваша задача — вычистить империю от воровства. Начинайте с Транссиба. Проверьте каждую поставку рельсов, каждый контракт, каждую смету. Не бойтесь никого. Если понадобится, то арестовывайте, судите, ссылайте. Я даю вам полную свободу. Но помните: вы отвечаете передо мной лично. Не перед министрами, не перед двором. Передо мной.

Мельников выслушал и ответил коротко:

— Я понял, Ваше Величество. Разрешите приступить немедленно.

Он приступил. Первые результаты не заставили себя ждать. Уже через неделю Государственный контроль выявил систему хищений на строительстве моторного завода в Москве. Оказалось, что управляющий стройкой, инженер Звонарёв, был честен, но двое его подчинённых: заведующий складом и старший бухгалтер завышали цены на кирпич и цемент, оформляя фиктивные накладные на несуществующих поставщиков. Разница оседала в их карманах. Сумма была небольшой по имперским меркам, что-то около пятидесяти тысяч рублей, но сам факт был важен. Кирилл приказал арестовать обоих, предать суду и конфисковать имущество. Это был первый публичный сигнал: воровать нельзя.

Затем пришли новости из Тамбова. Там на консервном заводе был выявлен ещё один случай: директор завода, тот самый Соколов, который так понравился Кириллу, оказался замешан в махинациях с поставками мяса. Он закупал скот у родственников по завышенным ценам, получая откаты. Когда Кирилл узнал об этом, он был потрясён. Соколов производил впечатление честного человека. Но, как выяснилось, впечатление было обманчивым. Кирилл приказал отстранить его и начать следствие. Это было больно. Но необходимо.