В начале февраля 1898 года Петербург продолжало заметать снегом. Морозы немного отпустили и столбик термометра показывал около минус десяти градусов по Цельсию, но с залива дул пронизывающий ветер, и по улицам гуляла позёмка, шурша по обледенелым мостовым. Кирилл, сидя в своём кабинете в Аничковом дворце, смотрел, как за окном кружатся снежные вихри, и думал о том, что зима в этом году кажется особенно долгой. Впрочем, зимы здесь всегда долгие, просто раньше он не замечал их так остро. Теперь каждый месяц был на счету, и каждая неделя, проведённая в ожидании весны, казалась украденной у будущего.

Сегодня ему предстояла очередная ежемесячная встреча с Александром Степановичем Поповым, та самая, о которой они договорились ещё в сентябре, во время смотра талантов. С тех пор прошло четыре месяца, и Кирилл с нетерпением ждал, что покажет изобретатель. Он помнил, с каким воодушевлением Попов взялся за создание предприятия беспроводного телеграфа и как обещал уже весной представить действующий макет передатчика. Теперь настало время проверить, насколько слова соответствуют делам.

Попов прибыл точно в назначенный час. Его лицо, раскрасневшееся с мороза, светилось той особой, с трудом сдерживаемой радостью, которая бывает у человека, готового поделиться важным достижением. Кирилл поздоровался, помог гостю снять пальто и проводил его в залу, где обычно проходили технические беседы. Там, на длинном столе, уже был расстелен чистый лист бумаги и разложены карандаши, император привык делать пометки во время разговоров.

Попов начал с того, что развернул перед императором небольшой деревянный ящик, внутри которого поблёскивали медные спирали, стеклянные трубки и аккуратно припаянные провода. Это и был передатчик. Не лабораторная модель, а первый полноценный аппарат, собранный руками его помощников в мастерской при Электротехническом институте. Он показывал его с той же гордостью, с какой отец показывает первенца. По его словам, прибор уже мог передавать сигнал на расстояние около четырёхсот метров, и это вдвое больше, чем в сентябре, и это было только начало.

Кирилл внимательно осмотрел устройство, задавая вопросы о мощности, о качестве сигнала, о помехах. Попов отвечал подробно, не скрывая трудностей. Он объяснил, что главная проблема это несовершенство когерера, который требует слишком точной настройки и легко «слепает» от посторонних разрядов. Но он уже работает над новым типом детектора, который должен быть чувствительнее и надёжнее. Кроме того, он планирует установить на крыше института высокую антенну, поднятую на десять метров, чтобы увеличить дальность передачи в несколько раз. Для этого нужны были средства, всего около пяти тысяч рублей на материалы и работу монтажников.

Император выслушал его и, немного подумав, сказал, что деньги будут выделены. Но не просто так. Он поставил перед Поповым конкретную задачу: к лету 1898 года должен быть готов опытный образец радиостанции, пригодной для установки на корабле. Не лабораторный прибор, не учебная модель, а настоящая станция, способная держать связь хотя бы на расстоянии пяти километров. Он пояснил, что флоту нужна связь между эскадрами, между кораблём и берегом, между разведчиками и штабом. И чем скорее это станет возможным, тем лучше для всех.

Попов, услышав про корабли, оживился ещё больше. Он сказал, что уже думал об этом и что вместе с Бубновым они обсуждали, как разместить антенну на мачте и защитить аппаратуру от вибрации и сырости. Он заверил императора, что к июню всё будет готово для первых морских испытаний, если, конечно, не возникнет неожиданных препятствий.

Затем разговор перешёл к более тонким материям. Кирилл спросил, как обстоят дела с радиопеленгацией, той самой, о которой он говорил в сентябре. Попов признался, что это направление пока в зачатке, но идея ему кажется чрезвычайно перспективной. Он уже начал опыты с рамочной антенной, которая позволяет определять направление на источник сигнала. Если удастся довести прибор до ума, можно будет не только слышать вражеские переговоры, но и знать, откуда они ведутся. Кирилл кивнул и попросил уделить этому направлению особое внимание, пусть даже в ущерб остальным.

Он также напомнил Попову о переносной рации, которую тот обещал создать к 1900 году. Изобретатель, чуть смутившись, ответил, что работа идёт, но до компактного устройства ещё далеко: пока все элементы слишком громоздки и требуют мощного источника тока. Нужны новые, более лёгкие аккумуляторы и более экономичные схемы. Кирилл, понимая, что наскоком такие задачи не решаются, заверил, что финансирование будет увеличено, и посоветовал привлечь к работе тех талантливых выпускников конкурса, которые уже проявили себя в электротехнике.

Встреча продлилась около двух часов. Когда Попов ушёл, унося с собой одобрение императора и надежду на новые средства, Кирилл ещё долго стоял у окна, глядя, как в сумерках зажигаются первые электрические фонари. Он думал о том, что радио это не просто средство связи. Это нервная система будущей войны. Если Россия сумеет наладить надёжную беспроводную связь раньше других, она получит преимущество, которое не измерить ни пушками, ни броненосцами.

Он подошёл к столу и записал в дневнике:

«Петербург. 6 февраля 1898 года. Встреча с Поповым. Первый передатчик, дальность четыреста метров. Работы по антенне и новому детектору. Задача: к июню создать опытный образец корабельной радиостанции, дальность не менее пяти километров. Радиопеленгация, начать опыты с рамочной антенной. Переносная рация к 1900 году, финансирование увеличить. Радио это нерв будущей войны. Через два года оно должно связать эскадры. Попов справится».

Он закрыл дневник и встал. За окнами всё так же кружил снег, но теперь в его белой пелене ему виделось нечто иное и не просто зимняя мгла, а невидимые волны, которые вскоре пронижут пространство, связывая города, корабли и людей в единую сеть. И эта сеть будет соткана русскими руками. Он знал это. И это знание придавало ему сил.

Петербург, февраль 1898 года. Город скован морозом, но в кабинете императора жарко от камина. Кирилл в очередной раз склонился над картой, на которой разноцветными линиями отмечены железные дороги, угольные бассейны и металлургические заводы. Третий год его правления завершился, и теперь наступило время решений, которые определят судьбу империи на десятилетия вперёд. Он понимал: без металла, дешёвого, качественного, в достатке, не будет ни заводов, ни флота, ни армии. Всё, что он строил до сих пор, упиралось в одну проблему: Россия выплавляет мало стали. Нужно было менять саму основу.

Он вызвал к себе Витте, Шухова и владельцев крупнейших металлургических предприятий империи. Собрание назначили на 20 февраля. В кабинет один за другим вошли: Сергей Юльевич Витте, министр финансов, как всегда с кожаной папкой; Владимир Григорьевич Шухов, недавно назначенный главным строителем новых промышленных объектов, с рулоном чертежей; а за ними зашли промышленники: Демидовы, представлявшие уральские заводы, управляющий Юзовским заводом от Новороссийского общества, директор Брянского завода, представитель Обуховского завода и ещё несколько человек, чьи имена значились в списке Витте. Все они, несмотря на мороз, были в сюртуках и держались с достоинством, но в их взглядах читалась настороженность: их вызвали к императору, что не предвещало простого разговора.

Кирилл поднялся из-за стола и жестом пригласил всех сесть. Начал он без предисловий, как всегда деловито.

— Господа, я собрал вас по вопросу, который касается каждого. Металлургия. Основа промышленности. Без неё не будет ни станков, ни рельсов, ни кораблей, ни пушек. Сейчас наша империя выплавляет около двух миллионов тонн чугуна в год. Этого мало. Катастрофически мало. Я хочу, чтобы через десять лет мы выплавляли не менее десяти миллионов тонн. Рост в пять раз. И вы, те, кто сегодня здесь, станете участниками этого дела.