Именно тогда, среди блеска и шума, к нему подвели её. Принцесса Елена Орлеанская, дочь графа Парижского, представительница дома, некогда правившего Францией. Она была высока, темноволоса, с правильными чертами лица и спокойным, почти холодным взглядом. Держалась она безупречно, говорила по-русски с лёгким акцентом, и в её манерах чувствовалась та особая сдержанность, которая бывает у людей, привыкших скрывать свои чувства. Кирилл сразу понял: эта женщина умна, амбициозна и не собирается играть вторые роли. Она не понравилась ему. Но он знал, ради чего его с ней знакомят.

На следующий день начались переговоры. Французы предлагали брак. Не просто династический союз, а сделку, условия которой казались Кириллу почти невероятными. Ему обещали списать остаток долга. Обещали новый кредит на триста миллионов под символический процент. И самое главное это обещали предоставить России право пользоваться французскими портами в Ла-Манше, в том числе Шербуром и Брестом, в обмен на обязательство поддерживать Францию в случае конфликта с Англией или Германией. Это было именно то, ради чего Кирилл готов был пойти на этот брак.

Елена Орлеанская сидела на переговорах рядом с отцом и молчала. Она понимала, что её судьба решается без неё, и держалась с тем же ледяным спокойствием, что и на балу. Кирилл взглянул на неё, потом на французских сановников, потом на Витте, который едва заметно кивнул. И тогда он сказал «да».

Возвращение в Россию заняло почти месяц. Елена ехала вместе с ними, сначала на поезде через всю Францию, затем на яхте до Петербурга. В дороге они почти не разговаривали. Кирилл был погружён в бумаги, Елена погружена в книги, которые предусмотрительно взяла с собой. Иногда они встречались за обедом, обменивались короткими фразами о погоде, о море, о видах за окном. Это был странный, холодный союз, но оба понимали его необходимость. Кирилл не ждал любви. Он ждал Ла-Манш.

В Петербург вернулись уже в июне. Город встретил их белыми ночами и звоном колоколов. Император представил невесту двору, не вдаваясь в подробности переговоров. Многие были удивлены, некоторые недовольны, но открыто возражать не решились. Кирилл знал, что впереди ещё много трудностей, но сейчас, стоя на набережной и глядя на светлую Неву, он впервые за долгое время позволил себе подумать о том, что сделал правильный выбор. Не для себя. Для России.

Он открыл дневник и записал:

«Париж — Петербург. 15 июня 1898 года. Бал, знакомство с Еленой Орлеанской. Долг почти погашен. Брак решён. Франция даёт нам кредит, порты в Ла-Манше. Взамен был союз. Это не любовь, это расчёт. Но расчёт, который откроет нам дорогу к океану. Ла-Манш это ключ. Елена это цена. Терпеть ее ради России».

Он закрыл дневник и задумался. Впереди была свадьба, новая жизнь, новые обязательства. Но где-то там, за горизонтом, уже брезжил свет будущих побед. И этот свет был важнее любых амбиций.

Вернувшись в родной Петербург наступили прекрасные белые ночи. Город жил своей особенной, призрачной жизнью: солнце лишь ненадолго пряталось за горизонт, и небо всю ночь хранило бледный, серебристый свет, в котором дома, мосты и вода Невы казались нарисованными тонкой кистью. На набережных гуляли влюблённые парочки, в Летнем саду играла музыка, и отовсюду доносился тот неуловимый, волнующий запах, какой бывает только в пору белых ночей, а именно смесь речной свежести, распустившейся липы и чего-то ещё, что невозможно назвать словами. Кирилл стоял у окна в своих покоях и смотрел на этот город, который за четыре года стал ему почти родным. Но сегодня даже привычная красота Петербурга не приносила обычного успокоения. Он вернулся сюда не один. С ним была невеста.

Принцесса Елена Орлеанская прибыла в Россию под именем Елены Павловны, именно так повелел именовать её император до официального перехода в православие. Ей отвели покои в Зимнем дворце, отдельные от императорских, но достаточно близкие, чтобы весь двор понимал: это не просто гостья. Будущая императрица. Та, ради которой Николай Александрович пересёк пол-Европы и вернулся с новым союзом, новыми кредитами и новыми обязательствами.

Первые дни после возвращения прошли в суете. Приёмы, доклады, письма, срочные дела, накопившиеся за время отсутствия. Кирилл с головой окунулся в работу, и это было для него спасением: дела не оставляли времени на то, чтобы разбираться в собственных чувствах. С Еленой он виделся редко: за обедом, на коротких прогулках, во время официальных мероприятий. Она держалась ровно, почти холодно, и эта холодность, как ни странно, устраивала его. Он не ждал от неё ни тепла, ни ласки. Он ждал только одного: чтобы этот брак дал России то, ради чего был затеян.

Но чем дальше шло время, тем яснее Кирилл понимал: свадьба: это не подписание договора. Нельзя просто поставить подпись и забыть. Придётся жить с этой женщиной под одной крышей, делить с ней стол, принимать её в своих покоях, а со временем и в своей постели. Он старался не думать об этом, но мысли возвращались снова и снова, особенно по ночам, когда дворец затихал и оставался только он сам, человек в чужом теле, в чужой жизни, связанный обязательствами, которые сам на себя взвалил.

Двор гудел. Шепотки разносились по гостиным быстрее, чем любые официальные известия. Одни говорили, что новая императрица была католичка, и это дурной знак. Другие, что брак с Орлеанской вернёт России французские деньги и влияние. Третьи, самые злые, утверждали, что государь продался за кредит и порты в Ла-Манше. Кирилл знал об этих разговорах от Стрепетова, который аккуратно, без лишних подробностей докладывал о настроениях в столице. Император не оправдывался и ничего не объяснял. Пусть говорят. Он слишком хорошо понимал: оправдания — это удел слабых. Сильный делает то, что считает нужным, и не оглядывается на толпу.

Впрочем, были и те, кто искренне радовался. Витте, например, видел в этом браке новые возможности для торговли и промышленности. Лобанов-Ростовский — это укрепление союза с Францией. Даже Макаров, обычно сдержанный в политических вопросах, как-то заметил, что Ла-Манш для русского флота — это не просто гавань, а ключ к большой игре. Кирилл слушал их и кивал, но в глубине души чувствовал, как между ним и этими людьми вырастает невидимая стена. Они могли видеть в его браке только пользу. А он ещё и цену, которую предстояло заплатить.

С Еленой он пытался говорить. Не о чувствах, а о делах. О том, как обустроить её жизнь в Петербурге, какие покои она предпочитает, кого хотела бы видеть среди фрейлин. Она отвечала коротко и по существу, и в её ответах сквозила та же сдержанность, что и в поведении. Иногда Кириллу казалось, что она и вовсе не хочет с ним разговаривать, но этикет вынуждает её поддерживать беседу. Порой, что она умнее, чем хочет показать, и просто выжидает, когда он перестанет изображать радушного хозяина.

Однажды вечером, когда они остались вдвоём в малой гостиной, Кирилл решился заговорить прямо.

— Елена Павловна, я знаю, что этот брак для вас не радость. Прошу не считать меня слепцом. Но я хочу, чтобы вы поняли: я не враг вам. Я не требую от вас ничего, кроме того, что вы сами готовы дать. Если вам нужна будет помощь, то я рядом. Если захотите уехать на время в Европу, то я не стану препятствовать. Всё, что я прошу, — это сохранять достоинство перед двором и народом. Остальное уже как вы решите.

Елена выслушала его, не перебивая. Потом медленно, словно взвешивая каждое слово, ответила:

— Ваше Величество, я выросла в семье, где браки решались не сердцем, а интересами дома. Я знала, на что иду. И я не собираюсь устраивать сцен или мстить вам за судьбу, которую вы мне не навязывали. Мне нужно время, чтобы привыкнуть. И, если позволите, я попрошу вас об одном: не притворяйтесь. Лучше холодная честность, чем тёплое лицемерие.

Эти слова поразили Кирилла. Впервые за всё время она сказала нечто настоящее. Он кивнул.

— Договорились. Честность так честность.