Кирилл усмехнулся. Он ожидал этого вопроса.

— Именно потому, что вы ротмистр, — ответил он. — Вы молоды, вы служите в строю, вы знаете армию изнутри. Мне не нужен старый генерал, который будет учить курсантов шагистике. Мне нужен человек, который умеет мыслить, который не боится нового. А вы, барон, умеете. Я знаю о вас больше, чем вы думаете.

Он поднялся и подошёл к окну. За стеклом медленно падал снег. Помолчав, Кирилл добавил:

— Я не хочу больше терять время. Давайте не будем сидеть в кабинете и рассуждать. Поехали на Урал. Там, на месте, я расскажу вам всё, что задумал. И вы сами увидите, что это за дело. По дороге поговорим.

Маннергейм удивлённо приподнял бровь, но тут же встал.

— Как прикажете, Ваше Величество.

Кирилл вызвал Стрепетова и распорядился срочно готовить императорский поезд. Через два часа они уже были на вокзале. Состав, обычно собиравшийся не меньше суток, на этот раз подали в рекордные сроки: паровоз разводил пары, вагоны сияли чистотой, в купе императора уже топилась печь. Кирилл поднялся в вагон, Маннергейм следовал за ним. Поезд дал гудок и тронулся, оставляя позади заснеженный Петербург.

Дорога на Урал занимала несколько суток. Кирилл не любил тратить время впустую и потому сразу пригласил Маннергейма в свой салон-вагон. Там, за столом, покрытым зелёным сукном, они провели долгие часы, беседуя о том, что волновало обоих: о будущем армии, о войне, о реформах. Кирилл говорил, а Маннергейм слушал: внимательно, с тем особым умением, которое выдаёт настоящего офицера разведки. Он не перебивал, но время от времени задавал точные вопросы, показывавшие, что он не просто слушает, а анализирует.

Кирилл рассказывал о своём замысле. Академия должна стать не просто учебным заведением, а центром военной мысли. Он говорил о лабораториях, где будут испытываться новые виды вооружений, о полигонах, где курсанты будут отрабатывать тактику, о стратегическом павильоне, где на картах будут разыгрываться будущие сражения. Он говорил о том, что офицер должен знать не только устав, но и математику, физику, химию, логистику. Что армия это не толпа с винтовками, а сложный организм, требующий точного управления.

Маннергейм, в свою очередь, делился своими мыслями. Он говорил о важности физической подготовки, о необходимости обучать солдат инициативе, а не слепому подчинению. Предлагал создать при академии курсы для унтер-офицеров, чтобы растить младший командный состав. Обсуждали взаимодействие родов войск, разведку, связь. Кирилл с каждым часом всё больше убеждался, что не ошибся в выборе. Этот человек не просто понимал его, он развивал его идеи, дополнял их, доводил до ума.

Постепенно разговор перешёл к более тревожной теме, к Японии. Кирилл, помня о надвигающейся угрозе, поделился с Маннергеймом своими опасениями. Он говорил о том, что Япония вооружается, что её флот растёт, что армия обучена по германскому образцу. И что Россия на Дальнем Востоке пока не готова к большой войне. Маннергейм слушал молча, потом задумчиво произнёс:

— Ваше Величество, если война неизбежна, мы должны сделать так, чтобы она началась на наших условиях. Нам нужна разведка, которая будет знать о противнике всё. Нам нужен план, который позволит перебросить войска и флот в кратчайшие сроки. Нам нужны укрепления, которые сдержат первый удар. И нам нужны люди, которые смогут всем этим управлять.

Кирилл кивнул. Именно эти мысли занимали его самого. Они проговорили до глубокой ночи, и к утру у них родился набросок плана, который Маннергейм должен был представить на заседании Совета безопасности. Жаль, что первое заседание пройдёт без него: Маннергейм оставался на Урале, чтобы на месте принять дела. Но Кирилл пообещал, что уже к весне барон приедет в Петербург и примет участие в следующем заседании.

На третий день пути поезд прибыл на станцию, ближайшую к строительству академии. Здесь их встретил Гуляев: занесённый снегом, но, как всегда, энергичный. Он провёл их по стройке: показал возведённые стены главного корпуса, лабораторный блок, жилые флигели. Маннергейм осматривал всё с интересом, задавал вопросы о сроках, о материалах, о преподавателях. Гуляев отвечал обстоятельно, и было видно, что он гордится своим детищем.

На прощание Кирилл и Маннергейм обнялись, как старые друзья. Император сел в поезд и отправился обратно в Петербург, оставив барона на Урале. Впереди его ждали новые заботы и новые решения, но теперь он знал, что академия в надёжных руках.

В поезде, уже на обратном пути, Кирилл открыл дневник и записал:

«Ноябрь 1897. Познакомился с Маннергеймом. Мы поняли друг друга с первого взгляда. Ему предстоит возглавить академию. Первое заседание Совета безопасности пройдёт без него, но он вернётся к следующему. Теперь я спокоен за будущее армии».

Обратный путь с Урала в Петербург пролегал через Москву, и Кирилл, не успев отдохнуть после долгой дороги, решил сделать остановку. Формально чтобы проверить, как сдвинулся с мёртвой точки московский моторный завод, который ещё в августе вызывал у него такую ярость. Но была и другая причина: он хотел на несколько дней остаться в старой столице, вдали от дворцового этикета и министерских передних, чтобы спокойно подумать. Слишком много всего накопилось за последние недели: разговоры с Макаровым и Поповым, создание Совета безопасности, первая встреча с Маннергеймом, известия о Японии, итоги третьего года. Всё это требовало осмысления. И Кирилл знал, что лучше всего думается ему не в кабинете, а на стройке, среди кирпича, грязи и грохота машин.

Поезд прибыл в Москву поздним вечером 23 ноября. Вокзал встретил его привычной суетой: носильщики, извозчики, торговки, жандармы. Кирилл, в простом тёплом пальто и меховой шапке, сошёл на перрон и сразу сел в поданный экипаж. Он не стал заезжать в Кремль, а велел ехать прямо на завод. Ему не терпелось увидеть, что изменилось за те неполные три месяца, что прошли после его последнего визита.

Моторный завод строился на восточной окраине, за Рогожской заставой. Дорога туда шла через рабочие кварталы, мимо бесчисленных фабрик и мастерских, из труб которых валил густой чёрный дым. Вечером, в свете редких керосиновых фонарей, эти места выглядели особенно мрачно: тёмные, приземистые корпуса, грязные дворы, покосившиеся заборы. Кирилл смотрел в окно и думал о том, что такие пейзажи это обратная сторона индустриализации. Но он знал, что иного пути нет. Сначала были заводы и дым, потом было электричество и чистые мостовые. Всё это были части одного пути.

Когда экипаж обогнул последний поворот, Кирилл увидел стройку. Забор, окружавший площадку, был уже не дощатым, а каменным, с воротами, над которыми висела вывеска: «Государственный моторный завод № 1». Внутри, насколько хватало глаз, тянулись котлованы, штабеля кирпича, горы песка и щебня. Несколько корпусов только начинали подниматься из земли: у двух уже были выведены фундаменты и частично возведены стены первого этажа, у третьего лишь вырыт котлован. В темноте, при свете прожекторов, работали люди: каменщики, землекопы, возчики. Всё это напоминало муравейник, живущий своей тайной, невидимой постороннему глазу жизнью.

Начальник стройки, инженер Звонарёв, вышел встречать императора, едва узнав о его прибытии. Он был в накинутом поверх сюртука тулупе, с фонарём в руке, и его лицо, подсвеченное снизу, казалось усталым и поникшим. Он доложил, что работы идут в две смены, но с наступлением холодов темпы замедлились: не хватает рабочих, мёрзнет земля, подвоз материалов затруднён. Кирилл молча выслушал его, а затем пошёл вдоль строящихся корпусов.

Завод строился по образцу пермского, но с учётом новых требований: здания были шире, потолки выше, окна больше. Уже сейчас угадывались очертания будущих цехов: литейного, механического, сборочного. В одном из них, самом большом, рабочие как раз заканчивали кладку стен первого этажа, и Кирилл, подойдя ближе, увидел, что кирпич уложен ровно, но из-за мороза раствор схватывается плохо, и каменщики то и дело отогревают его у костров.