Промышленность. Станкостроительный завод в Перми вышел на мощность сто станков в год. Красноярский завод работал, выпуская станки для Сибири. Московский был почти готов, запуск ожидался к ноябрю. ГАЗ в Нижнем Новгороде собирал первые опытные автомобили, а к 1900 году должен был дать пятьдесят машин. Лесная фабрика в Архангельске превратилась в настоящий промышленный городок: мебельный цех продавал гарнитуры во Францию и Англию, питомник восстанавливал вырубленные леса, а рядом с фабрикой выросли Николаевки и детский сад. Фармацевтический завод в Томске строился под прикрытием «химического производства», и Феликс Хоффман, вывезенный из Германии, уже работал в лаборатории над чистым аспирином. И всё это лишь часть того, что было сделано.

Наука и кадры. Конкурс талантов, задуманный ещё в январе, завершился блестяще. Сто пятьдесят финалистов со всей империи представили свои работы. Крестьянин Шестаков, ещё недавно не умевший читать, стал младшим инженером в Перми. Александр Попов получил средства и полномочия для создания предприятия беспроводного телеграфа. Ему была поставлена задача к 1900 году создать переносную рацию. И ещё десятки, сотни людей получили шанс, которого у них никогда не было. Метрическая реформа, начатая в сентябре, медленно, но верно меняла сознание страны, приучая её к новым мерам.

Разведка. Тайные школы, созданные великим князем Владимиром Александровичем, работали на полную мощность. Агенты уже действовали в Европе, поставляя сведения о немецких и австрийских технологиях. Операция «Аспирин» прошла успешно. К Тесле в Америку был отправлен агент, и первые донесения уже поступили. Создавался секретный аналитический отдел при Генеральном штабе. Империя обретала невидимые мускулы.

Социальная сфера. Страхование рабочих, больницы, детские сады, продовольственный запас, Николаевки, всё это постепенно входило в жизнь. Люди начинали чувствовать, что государство не только требует, но и даёт. И это, пожалуй, было самым важным из всего.

Финансы. Доходы казны выросли почти на треть по сравнению с первым годом правления. Винная монополия, таможенные пошлины, подоходный налог, всё это приносило в казну сотни миллионов. Дефицит, ещё недавно пугавший, сокращался. Французский кредит гасился товарами: лесом, керосином, зерном. Витте, вечно сомневавшийся и ворчавший, теперь признавал: казна выдерживает.

Но было и то, что не удалось. Транссиб всё ещё не был построен. До Иркутска рельсы не дотянулись, а до Владивостока оставались годы пути. Япония вооружалась быстрее, чем хотелось бы. Моторный завод в Москве застрял на стадии закладки фундамента из-за земельных споров, и хотя после вмешательства Кирилла дело сдвинулось, потерянные месяцы уже не вернуть. Танковый проект отложен. Порт-Артур всё ещё уязвим. Метрическая реформа только начиналась и встретила глухое сопротивление чиновников. В деревнях её не понимали, в канцеляриях саботировали.

Кирилл захлопнул дневник и подошёл к окну. За стеклом кружился снег. Петербург, укрытый белым покрывалом, казался тихим и умиротворённым. Где-то там, за его пределами, на заводах и верфях, на железных дорогах и в шахтах, работали миллионы людей. Они не знали о его бессонных ночах, о его сомнениях и страхах. Они просто делали своё дело. И в этом, быть может, и заключалась главная сила империи, в её способности работать, несмотря ни на что.

Он вернулся к столу и сделал короткую запись:

«Ноябрь 1897 года. Третий год правления завершён. Сделано больше, чем за два предыдущих. Флот получил первую подводную лодку. Армия получит академию и новое оружие. Промышленность поучила станки, автомобили, мебель, лекарства. Наука получила Попова, Шестакова, сотни талантов. Разведка это глаза и уши. Социальная сфера это страховки, жильё, детские сады. Неудачи: Транссиб далёк от завершения, Япония вооружается, моторный завод запоздал. Но империя набирает ход. И это главное. Впереди был четвёртый год. Год, когда всё решится».

Он отложил перо, встал и, подойдя к камину, долго смотрел в огонь. Четвёртый год правления обещал быть ещё труднее. В нём будут и новые стройки, и новые испытания, и, возможно, первая большая война. Но Кирилл знал: он готов. Он прошёл через три года, полные сомнений, интриг и побед. И он не отступит.

Пора было готовиться к тому, что ждёт впереди. А пока пусть снег укрывает город, пусть зима даст короткую передышку. Весной всё начнётся заново. И он, император Всероссийский, будет к этому готов.

В середине ноября 1897 года Петербург окончательно погрузился в зиму. Снег, начавшийся ещё в первых числах месяца, теперь лежал плотным, слежавшимся покровом, и город, укутанный в белое, казался тише и строже обычного. Нева встала у берегов, и по льду уже потянулись первые санные обозы. В Аничковом дворце топили жарко, и Кирилл, сидя за рабочим столом, время от времени поднимался, чтобы подойти к окну и взглянуть на заснеженный сад. Он ждал гостя, и ожидание это было наполнено тем особым, чуть нервным нетерпением, которое всегда предшествовало встречам с людьми, которым предстояло сыграть важную роль в его планах.

Карл Маннергейм. Это имя он знал из прошлой жизни, и знал хорошо. Там, в другой истории, этот финляндский барон, швед по происхождению и русский офицер по службе, прошёл долгий и блестящий путь от кавалергарда до генерал-лейтенанта, от путешественника и исследователя Азии до главнокомандующего и президента. Кирилл помнил его как человека исключительной воли, аналитического ума и редкого дара понимать и вести за собой людей. Именно такой человек был нужен ему сейчас, чтобы возглавить военную академию на Урале и занять место в Совете безопасности.

Дядя, великий князь Владимир Александрович, выполнил поручение быстро. Маннергейма нашли в Петербурге, где он служил в кавалергардском полку. Молодой ротмистр, тридцати лет, с безупречной выправкой и внимательным взглядом. Он явился во дворец в назначенный час, и Кирилл, едва взглянув на него, почувствовал, что не ошибся.

Маннергейм вошёл в кабинет и остановился у двери, ожидая приглашения. Он был высок, сухощав, с тёмными волосами, зачёсанными на пробор, и аккуратными усами. Мундир сидел на нём идеально, но не это бросилось в глаза императору. Бросились глаза: холодные, серые, цепкие, в которых читался ум и спокойная уверенность. Кирилл поднялся из-за стола, сделал несколько шагов навстречу и протянул руку. Маннергейм, чуть склонив голову, пожал её крепко, но без подобострастия.

— Рад видеть вас, барон, — сказал Кирилл. — Я слышал о вас много хорошего.

— Благодарю, Ваше Величество, — ответил Маннергейм. Голос его был ровным, с лёгким акцентом, выдававшим шведское происхождение. — Я счёл за честь прибыть по вашему приказанию.

Кирилл жестом пригласил его сесть. Они опустились в кресла у камина, и в кабинете на несколько секунд повисла пауза. Император разглядывал гостя, а тот, в свою очередь, не отводил взгляда, словно пытаясь понять, что за человек перед ним. Кириллу это понравилось. Он не любил, когда перед ним лебезили, и ценил людей, способных смотреть прямо.

— Вы, вероятно, гадаете, зачем я вас пригласил, — начал Кирилл. — Отвечу сразу: я хочу предложить вам должность. Не простую, а такую, которая потребует от вас всего: ума, воли, терпения. Я строю на Урале военную академию. Не юнкерскую школу, не кадетский корпус, а нечто совершенно новое: центр, где будут готовить офицеров нового типа. Тактиков, стратегов, инженеров. Людей, которые понимают войну как науку. Я искал человека, который сможет возглавить это дело. И мой выбор пал на вас.

Маннергейм выслушал его, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло нечто похожее на удивление. Он не ожидал такого поворота. Однако ответил не сразу, а после короткой паузы, словно взвешивая слова.

— Ваше Величество, это большая честь. Но позвольте спросить: почему я? Я всего лишь ротмистр, у меня нет опыта руководства учебными заведениями.