Однако настоящая буря разразилась, когда Мельников добрался до Транссиба. Там вскрылась целая сеть. Подрядчики, чиновники, даже некоторые инженеры путейцы, все они участвовали в дележе казённых средств. Рельсы, шпалы, цемент, металл, всё это уходило на сторону или оплачивалось по завышенным ценам. Суммы исчислялись миллионами. Кирилл собрал экстренное совещание. На нём присутствовали Витте, Мельников, великий князь Владимир Александрович и министр путей сообщения Хилков.

Хилков, старый и опытный инженер, был бледен. Он понимал, что тень падает и на него. Кирилл выслушал доклад Мельникова, который перечислял имена и суммы. Затем он заговорил.

— Господа, я хочу, чтобы вы поняли: это не просто воровство. Это измена. Каждый рубль, украденный на Транссибе, — это непостроенный мост, не уложенный путь, не доставленный груз. Это ослабление армии, флота, промышленности. Те, кто ворует, работают на наших врагов. И я буду судить их как изменников.

Он приказал провести публичные суды над самыми крупными расхитителями. Никаких закрытых разбирательств, никаких «по высочайшему повелению». Пусть вся страна видит, что бывает с теми, кто крадёт у России. Хилков, который не был виновен, но не уследил, подал прошение об отставке. Кирилл не принял её.

— Вы не вор. Вы просто не успели всё проверить. Останьтесь и помогите навести порядок. Мне нужны честные люди.

Хилков остался. Мельников продолжил работу. За месяц он раскрыл более двадцати крупных дел. Арестованы были десятки чиновников, подрядчиков, инженеров. Некоторые пытались бежать за границу, но границы теперь контролировались лучше, чем раньше. Другие пытались использовать связи при дворе, но Кирилл дал ясно понять: любая попытка замолвить слово за вора будет расценена как соучастие.

Елена, узнав об этом, спросила его:

— Ты не боишься, что тебя возненавидят? Слишком много людей пострадало.

Он ответил:

— Пусть ненавидят. Лучше пусть ненавидят и боятся, чем любят и обкрадывают. Я строю империю не для них. Я строю её для России.

Она посмотрела на него долгим взглядом и сказала:

— Ты странный человек. Но, кажется, я начинаю тебя понимать.

Он не ответил. Но в душе почувствовал что-то похожее на благодарность.

К концу ноября 1898 года первые результаты борьбы с коррупцией стали ощутимы. Потери на транспорте и в строительстве сократились. Подрядчики, зная, что их проверяют, начали работать честнее. Цены на материалы выровнялись. Деньги, которые раньше оседали в карманах, теперь шли в дело. Кирилл понимал, что до полной победы далеко. Коррупция была слишком глубоко укоренена, чтобы исчезнуть за один месяц. Но первый удар был нанесён. И он был сокрушительным.

Вечером, оставшись один, он открыл дневник и записал:

«Петербург. Ноябрь 1898 года. Борьба с коррупцией. Создан Государственный контроль. Мельников во главе. Первые дела: моторный завод, Тамбов, Транссиб. Арестованы десятки. Соколов — предал доверие. Хилков — остался. Елена спрашивает, не боюсь ли я ненависти. Нет. Страх — плохой советчик. Я строю империю. Воры — это враги. Буду судить как изменников. Это только начало».

Он закрыл дневник и подошёл к окну. За стеклом шёл снег: густой, пушистый, укрывавший город белым покрывалом. Где-то там, в этом снежном безмолвии, продолжали работать заводы, строились дороги, спускались на воду лодки. Империя жила. И она становилась чище. Пусть не сразу. Пусть через боль и суды. Но становилась. И он, император, был тем, кто выжигал эту заразу. Он знал, что это правильно. И это знание придавало ему сил.

Октябрь 1898 года выдался на Урале на удивление сухим и ясным. Осень уже тронула тайгу золотом и багрянцем, и склоны невысоких гор, окружавших плато, на котором строилась военная академия, казались вышитыми тяжёлым шёлком. Воздух был прозрачен и холоден, пах хвоей и прелой листвой, и в этой прозрачности каждый звук: стук топора, голоса рабочих, далёкий гудок паровоза, разносился далеко на все окрестности. Кирилл стоял на краю плато, у самого обрыва, и смотрел вниз, где среди сосен и гранитных валунов уже угадывались очертания будущего города: академии, которой предстояло стать мозгом новой русской армии. Он приехал сюда по личному приглашению Маннергейма, который за месяц до того явился в Петербург с докладом и с просьбой, не обычной, а такой, от которой трудно было отказаться.

Барон прибыл в Аничков дворец в конце сентября, когда Петербург уже тонул в серой осенней мгле. Он был, как всегда, подтянут, но в его глазах читалась та особая, с трудом сдерживаемая гордость, которая бывает у человека, завершившего большое дело. Он доложил, что первая очередь академии готова: главный корпус, лаборатории, жилые флигели для курсантов и преподавателей, столовая, лазарет, полигон. Оставалось лишь провести окончательные работы по благоустройству и начать первый набор. И тогда Маннергейм сказал то, ради чего, собственно, и приехал:

— Ваше Величество, я прошу вас приехать лично. Не для того, чтобы перерезать ленточку и произнести речь. Для того, чтобы вы увидели, что мы создали, и помогли нам отобрать первых курсантов. Это будет ваш набор. Ваши люди. Те, кто через десять лет поведёт армию в бой.

Кирилл выслушал его и, не раздумывая, согласился. Он знал, что этот момент важен не меньше, чем спуск подводной лодки или пуск завода. Академия была не просто зданием. Она была кузницей, в которой предстояло выковать командный состав новой формации: офицеров, способных мыслить, считать, анализировать, а не только маршировать и выполнять уставы. И он хотел лично убедиться, что в эту кузницу попадут лучшие.

Дорога до Урала заняла четыре дня. Императорский поезд шёл сначала по Николаевской дороге, затем свернул на восток, к Перми, и дальше по новым веткам, которые ещё вчера были лишь просеками в тайге. За окнами вагона проплывали бесконечные леса, перемежавшиеся вырубками и редкими деревушками. Кирилл работал, но время от времени отрывался от бумаг и смотрел в окно. Он думал о том, что за четыре года его правления страна неузнаваемо изменилась. Заводы, которые он заложил, уже дымили; дороги, которые он приказал проложить, несли поезда; лодки, которые он велел построить, бороздили воды. И вот теперь наставала очередь армии, не просто перевооружения, а перевоспитания.

На станции, ближайшей к академии, его встретил Маннергейм. Барон был в простом полевом мундире, без орденов, и выглядел осунувшимся, видно было, что последние месяцы он провёл на стройке, не жалея себя. Рядом с ним стоял Гуляев — главный инженер проекта, тот самый человек, который когда-то, ещё в Ливадии, поразил Кирилла своей запиской об академии. Гуляев тоже постарел, но глаза его горели прежним огнём. Они коротко поздоровались, и Кирилл сразу направился к экипажу.

Дорога до плато шла в гору, петляя среди сосен и гранитных обрывов. Когда экипаж поднялся на плато, Кирилл невольно замер. Перед ним раскинулся целый город. Главный корпус: трёхэтажное здание из серого уральского гранита стоял в центре, увенчанный флагштоком, на котором развевался российский флаг. Рядом возвышались лабораторные корпуса с большими окнами и стеклянными крышами. Чуть поодаль стояли жилые флигели, выдержанные в том же строгом стиле, но с палисадниками и небольшими садами. На краю плато, обращённом к долине, раскинулся полигон с мишенями, валами и учебными окопами. И надо всем этим была тишина, простор и ощущение чего-то нового, ещё небывалого.

Маннергейм провёл императора по корпусам. В аудиториях уже стояли скамьи и кафедры, в лабораториях монтировали приборы: физические, химические, электротехнические. В одной из аудиторий Кирилл увидел большую карту Российской империи, расчерченную линиями возможных театров военных действий. В другой была модель полевого укрепления, собранная из дерева и песка. Всё было продумано до мелочей. Видно было, что Маннергейм вкладывал в это дело не только ум, но и душу.