После спектакля он предложил не ехать сразу домой, а пройтись. Они вышли на набережную Мойки. Фонари уже горели: электрические, яркие, ещё непривычные для глаза, но уже привычные для города. В воздухе пахло водой, прелой листвой и дымом от первых печей. Они шли медленно, не касаясь друг друга, но так близко, что он чувствовал тепло её плеча. Разговор стал проще. Она спросила, почему он выбрал именно её. Он ответил честно: потому что она была самой сильной из всех, кого ему предлагали. И потому что с ней можно говорить без притворства. Она призналась, что боялась его. Он усмехнулся и сказал, что бояться его — это значит не понимать, что он такой же человек, как все, только с большим количеством дел. Она улыбнулась. Это была первая улыбка, которую он видел у неё по-настоящему, без светской маски.

Они вернулись в Аничков дворец уже поздно. Лакеи, привыкшие к его поздним возвращениям, не удивились. Но когда он, вместо того чтобы отпустить Елену в её покои, взял её за руку и повёл к себе, никто не посмел ничего сказать. В его кабинете горела только одна лампа. Он не стал зажигать больше. Он просто закрыл дверь и посмотрел на неё. Она не отвела взгляда. Он сказал, что не хочет, чтобы она чувствовала себя пленницей. Она ответила, что впервые за долгое время не чувствует себя таковой. И тогда он шагнул к ней. Это не было страстью с первого взгляда, не было пожаром, который сжигает всё. Это было медленное, осторожное сближение двух людей, которые долго шли друг к другу разными дорогами и наконец оказались в одной точке. Свеча погасла. В темноте остались только шёпот, дыхание и тепло.

Утром она ушла рано. Он не спал, когда она встала. Он лежал и смотрел, как она одевается, как поправляет волосы, как, обернувшись, улыбается ему так, как не улыбалась ещё ни разу. Потом дверь закрылась, и он остался один. Он лежал ещё долго, глядя в потолок, и думал о том, что в его холодном, расчётливом браке появилось что-то, чего он не планировал. Что-то настоящее. И это было опасно, потому что он привык не позволять себе слабости. Но, пожалуй, впервые за всё время он не жалел о том, что выбрал именно её.

Вечером он открыл дневник и записал:

«Петербург. Сентябрь 1898. Мариинский театр. Она танцевала бы, если бы не родилась принцессой. Я рассказал ей о Новосибирске, не называя его. Кажется, она поняла больше, чем следовало. Впервые не хотелось думать о заводах. Это опасно. Но, пожалуй, впервые за всё время я не жалею о том, что выбрал именно её».

Конец сентября 1898 года принёс в Петербург первые настоящие холода. Ночи стали длинными и тёмными, по утрам на набережных лежал иней, а ветер с залива пробирал до костей, напоминая, что зима не за горами. Кирилл любил это время — не за погоду, а за то, что осень всегда возвращала его к столу, к бумагам, к размеренной кабинетной работе. Летние поездки, инспекции, торжества остались позади. Впереди были месяцы напряжённого планирования, когда решаются судьбы будущих кампаний. Он знал это по себе: осень —это время стратегов.

Утро двадцать восьмого сентября он начал, как обычно, с просмотра бумаг. Стрепетов принёс свежие телеграммы: из Томска сообщали, что Хоффман закончил очистку аспирина и готовит первую партию для клинических испытаний; из Воронежа, что французские инженеры закончили сборку планера и ждут двигатель; из Мурманска, что причалы почти готовы, а сухой док вступит в строй к концу октября. Хорошие новости. Но были и тревожные: из Иркутска доносили, что подрядчики задерживают поставки рельсов, и Транссиб снова отстаёт от графика. Кирилл сделал пометку, чтобы переговорить с Витте.

Он уже собирался вызвать министра финансов, когда в дверь постучал Стрепетов и доложил, что его высочество великий князь Владимир Александрович просит срочной аудиенции. Кирилл отложил бумаги. Дядя не стал бы просить срочной встречи без причины.

Владимир Александрович вошёл стремительно, как всегда. Он был в штатском, что означало: разговор предстоит неофициальный. Сев в кресло, он сразу перешёл к делу.

— Ники, у нас проблемы. Сразу по нескольким направлениям.

Кирилл кивнул, приглашая продолжать. Дядя разложил на столе несколько листов с донесениями, испещрёнными пометками.

— Первое: Япония. Наши диверсанты в Йокосуке и Куре работают, но японская контрразведка активизировалась. Похоже, они получили сведения о возможной угрозе. Один из наших агентов, работающий на верфи, попал под подозрение. Его нужно срочно выводить. Второе: тайники с взрывчаткой готовы лишь наполовину. Мы не успеваем к лету 1900 года, если не ускоримся. Третье: Индия. Местные князья, с которыми мы вели переговоры, требуют оружия и денег. Без этого они не поднимутся. Но если мы дадим слишком много, англичане могут заметить подготовку. Это очень тонкая грань.

Кирилл слушал, не перебивая. Он знал, что дядя не стал бы приходить с пустыми руками. Значит, есть и другие новости.

— Четвёртое, — продолжал великий князь. — Тесла. Наш агент сообщает, что серб готовит публичную демонстрацию. Он собирается показать радиоуправляемый катер в Нью-Йорке. Если это произойдёт, он станет мировой знаменитостью, и похитить его будет невозможно. Нужно действовать раньше. Я предлагаю весну 1899 года.

— Пятое: Томпсон. Местонахождение установлено, но он под охраной военной базы. Похищение потребует сложной операции и не менее года подготовки. Если мы хотим взять его к осени 1899, нужно начинать сейчас.

Он закончил и откинулся в кресле, ожидая реакции императора. Кирилл молчал. Он думал. Все эти операции были связаны в одну сеть — ту самую, которую он плел уже больше года. Япония, Индия, Англия, Тесла, Томпсон — это всё должно было сработать в определённый момент, синхронно, как удары одного механизма. Но механизм давал сбои. Один из агентов под подозрением. Тайники не готовы. Индийские князья торгуются. Тесла может стать недосягаем. А Томпсон хорошо охраняется.

Он подошёл к карте мира, висевшей на стене. Провёл пальцем от Японии к Индии, от Индии к Англии, от Англии к Америке. Сеть. Она должна быть прочной, но пока в ней были дыры. И каждую дыру нужно было залатать.

— Вот что мы сделаем, — сказал он наконец, оборачиваясь. — Первое: агента из Японии выводим немедленно. Заменяем его другим. Подготовку продолжаем, но осторожнее. Никаких лишних контактов, никаких новых тайников до весны. Второе: по Индии — выделяем дополнительно пятьсот тысяч рублей, но требуем от местных агентов конкретный план. Если к весне 1899 года не будет ясности, мы отказываемся от этой части операции. Третье: по Тесле — начинаем подготовку к похищению весной 1899 года, до его публичной демонстрации. Это приоритет. Четвёртое: по Томпсону — готовим операцию на осень 1899. Пятое: Маннергейму — ускорить подготовку армии на Дальнем Востоке, но не подавать виду. Пусть думают, что мы заняты только Китаем.

Он сделал паузу, давая дяде осмыслить услышанное, и добавил:

— И ещё одно. Я хочу знать, кто стоит за активизацией японской контрразведки. Если это англичане — значит, у нас утечка. Если японцы сами — значит, они что-то почувствовали. В любом случае, нужно усилить проверку наших людей. Никаких имён, никаких документов. Всё, что можно, — на словах.

Великий князь кивнул и начал собирать бумаги. Перед уходом он задержался на мгновение и сказал:

— Ники, я знаю, что ты не любишь такие дела. Но без них мы не выиграем. Ты сам это понимаешь.

Кирилл посмотрел на него и ответил коротко:

— Я понимаю. Поэтому и делаю.

Дядя ушёл. Кирилл остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел на серую Неву, по которой, подгоняемые ветром, шли баржи с дровами. Сеть. Она должна быть прочной. Но чем сложнее становилась операция, тем больше он понимал: в любой момент что-то может пойти не так. И тогда всё рухнет.

Он вернулся к столу и хотел уже вызвать Витте, но вместо этого неожиданно для себя поднялся и направился в покои Елены. Он не планировал этого. Просто ноги сами привели его туда. Она была в своей маленькой гостиной, читала книгу у окна. Увидев его, удивилась.