Потом он прошёл в жилой посёлок. Николаевки стояли ровными рядами, из труб вились дымки, в палисадниках цвели бархатцы. Возле одного из домов стайка ребятишек играла в мяч. Кирилл остановился, поговорил с женщиной, вышедшей из подъезда с корзинкой белья. Она, узнав императора, растерялась, но он успокоил её, спросил, как живётся, есть ли вода, тепло ли зимой. Женщина отвечала, что живётся хорошо, лучше, чем в деревне, и муж работает на заводе, и дети ходят в сад. Кирилл улыбнулся. Такие минуты были для него дороже любых победных реляций.

Из Тамбова поезд взял курс на Москву. Путь занял около суток, и Кирилл использовал это время для работы с бумагами. Он просматривал отчёты о ходе строительства московского станкостроительного завода, который должен был вот-вот заработать. Стройка, начатая ещё в 1895 году, пережила нехватку людей, зимние морозы и сбои с поставкой материалов. Теперь, судя по последним телеграммам, всё было готово к пуску. Оставалось лишь приехать и лично убедиться.

Москва встретила его шумом и грохотом большого города. На Курском вокзале было людно, как всегда. Кирилл, не задерживаясь, сел в экипаж и поехал на восточную окраину, где за Рогожской заставой, среди рабочих кварталов, высились корпуса нового завода. Это был уже не пустырь с котлованами, а настоящий промышленный гигант: длинные цеха из красного кирпича, высокие трубы, стеклянные крыши, подъездные пути, по которым уже сновали вагонетки. Над воротами была вывеска: «Московский станкостроительный завод № 1».

Начальник строительства, инженер Звонарёв, встретил императора у ворот. Он был всё таким же сосредоточенным как и раньше, но теперь в его глазах не было прежней усталости, а только гордость. Он доложил, что первая очередь готова: литейный цех уже дал пробную плавку, механический и сборочный запущены. Кирилл прошёл по цехам, остановился у новых станков, теперь уже доработанных, более точных. Звонарёв пояснил, что часть оборудования изготовлена по чертежам, уточнённым после испытаний в Перми. Это был совместный труд трёх заводов: пермского, московского и красноярского.

В механическом цехе уже стояли первые готовые станки, собранные здесь, в Москве. Они были окрашены в тёмно-зелёный цвет, с медными табличками, на которых значилось: «Московский станкостроительный завод. 1898». Кирилл провёл рукой по станине, проверил ход шпинделя. Всё было ровно, без люфтов. Он удовлетворённо кивнул.

— Когда начнёте серийный выпуск? — спросил он.

Звонарёв ответил, что уже начали: первые несколько станков готовы к отправке в Нижний Новгород, на автомобильный завод. К концу года завод выйдет на мощность пятьдесят станков в год, а через два года уже сто. Кирилл, выслушав, напомнил о планах по металлургии и о том, что вскоре потребуется ещё больше станков для новых заводов, для железных дорог, для армии.

После осмотра он собрал в заводоуправлении небольшое совещание, на котором присутствовали Звонарёв, московский губернатор и несколько инженеров. Кирилл говорил недолго, но весомо. Он сказал, что этот завод — это не просто предприятие, а символ новой России, страны, которая учится делать всё сама. Он поблагодарил строителей и рабочих, распорядился выдать премии особо отличившимся и поручил Звонарёву подготовить план расширения завода, с тем чтобы через пять лет здесь выпускали не менее двухсот станков в год. Затем он подписал несколько бумаг, поздравил всех с пуском и отбыл.

Вечером, в поезде, уносившем его обратно в Петербург, Кирилл открыл дневник и записал:

«Тамбов — Москва. 1–3 сентября 1898 года. Тамбовский консервный завод работает: десять тысяч банок в смену, отгрузка в армию. Жилой посёлок, детский сад. Московский станкостроительный был произведён пуск. Первые станки уже готовы. Через два года сто станков в год, через пять уже двести. Всё идёт по плану. Теперь подводные лодки, металлургия, Япония. Впереди много дел. Но то, что я видел сегодня, вселяет надежду. Россия учится работать».

Он закрыл дневник и посмотрел в окно. За стеклом проплывали тёмные леса, изредка мелькали огни полустанков. Поезд шёл домой. А впереди была осень, время счёта и новых решений. И он был готов.

Середина сентября 1898 года выдалась в Петербурге на удивление мягкой. Лето давно ушло, но осень ещё не вступила в свои права: дни стояли ясные, сухие, с прозрачным воздухом и тем особенным золотистым светом, какой бывает только в первые недели после бабьего лета. На набережных ещё продавали цветы, в Летнем саду гуляли няньки с детьми, а по вечерам небо над заливом окрашивалось в нежные розовые и лиловые тона, напоминавшие акварели старых мастеров. Кирилл любил это время года. Оно давало ему короткую передышку перед долгой зимой, когда дела загоняли его в кабинет и он неделями не видел солнца. И именно в такие ясные сентябрьские дни он вдруг остро ощутил, что в его жизни появилось нечто, о чём он старался не думать. Елена.

После свадьбы прошло больше месяца. Они жили в одном дворце, виделись каждый день за обедом, иногда и на приёмах. Она обустраивала свои покои, занималась оранжереей в Царском Селе, которую он ей обещал, и держалась с тем же ровным, чуть отстранённым достоинством, что и в первые дни. Он не искал её общества. Он вообще старался не думать о ней как о женщине, а только как о политическом партнёре, союзнице, будущей матери наследников. Но иногда, по вечерам, когда он оставался один в кабинете и смотрел на огонь в камине, он ловил себя на том, что вспоминает её голос, её чуть насмешливый взгляд, её манеру говорить прямо, без притворства. Это раздражало. Это отвлекало от дела. И он решил, что пора положить этому конец. Либо он наладит с ней нормальные отношения, либо окончательно поставит её в разряд неизбежного, но необременительного придатка к своей жизни.

Он пригласил её в театр. Это был не официальный выход, не парадный приём с сотней приглашённых, а простой вечер на двоих. Он выбрал Мариинский театр и «Лебединое озеро» — балет, который любил сам, но который, как он знал, был близок и ей. Елена удивилась, когда он сказал ей об этом утром за завтраком. Она не привыкла к его внезапным порывам, и по её лицу пробежала тень недоумения, смешанного с любопытством. Но она согласилась без колебаний.

Вечером он ждал её в небольшой гостиной у выхода из дворца. Он был в простом тёмном сюртуке без орденов и лент, и это было намеренно: он не хотел, чтобы вечер превратился в очередную церемонию. Когда она вышла, он на мгновение замер. Елена была в платье цвета слоновой кости, с длинными перчатками и ниткой жемчуга на шее. Волосы она уложила просто, без диадемы, и в этом простом убранстве казалась моложе и мягче, чем обычно. Он подал ей руку, и они вышли к карете.

В театре их ждали. Императорская ложа была освещена, и весь зал, едва они вошли, поднялся. Кирилл коротко кивнул публике, жестом предложил всем сесть и сам опустился в кресло рядом с Еленой. Он не смотрел на зал. Он смотрел на неё. Елена, казалось, не замечала обращённых на неё взглядов. Она смотрела на сцену, и когда заиграла музыка, её лицо изменилось. Исчезла та холодная сдержанность, к которой он привык. В глазах появилось что-то живое, почти детское. Она чуть подалась вперёд, забыв о том, что на них смотрят.

Кирилл знал этот балет. Он помнил его с детства и не из этой жизни, а из той, другой, где он мальчишкой смотрел телевизионные записи и слушал музыку Чайковского в наушниках. Он знал каждую ноту, каждое движение. Но сегодня он впервые видел его глазами Елены. И через неё, через её волнение, через её внимание, он сам начал слышать эту музыку по-новому. В антракте они говорили. О балете. О Чайковском. О том, что она в юности мечтала танцевать, но ей не позволили, так как принцесса не может быть балериной. Он сказал, что в далёком городе, где он вырос, тоже были свои мечты, которым не суждено было сбыться. Она посмотрела на него с любопытством, но не стала расспрашивать. И он был благодарен ей за это.