Он сделал паузу, давая Попову осмыслить услышанное, и добавил:

— Но это ещё не всё. Я хочу, чтобы вы также занялись радиопеленгацией. Создайте аппарат, который сможет определять направление на источник сигнала. Это нужно для того, чтобы в случае войны мы могли перехватывать вражеские сообщения и понимать, откуда они исходят. Представьте: если японский флот будет переговариваться по радио, а мы сможем слышать их переговоры и знать, где они находятся, то это даст нам огромное преимущество.

Попов был ошеломлён. Он и сам думал о том, что его приборы можно использовать для связи, но о радиопеленгации не задумывался. Идея перехвата вражеских сигналов показалась ему гениальной и одновременно пугающей.

Кирилл между тем продолжал. Он сказал, что предприятие будет создано немедленно, на базе Петербургского электротехнического института, но со временем переедет в собственное здание, которое он прикажет построить на Аптекарском острове. Средства будут выделены из личного фонда императора, на первых порах около двухсот тысяч рублей. Штат Попов сможет набрать сам, из лучших выпускников института и тех талантов, что приехали на конкурс. И ещё одно условие: император хочет встречаться с Поповым каждый месяц. Не для отчёта, а для совместного обсуждения задач. Чтобы вместе разбирать, что сделано, что не удалось, куда двигаться дальше.

— Я буду приходить к вам, Александр Степанович, — сказал Кирилл, — и мы будем говорить о ваших открытиях. О рации, о радиопеленгации, о новых схемах. Я не учёный, но я умею задавать правильные вопросы. А вы будете давать на них ответы. И вместе мы сделаем то, чего ещё не делал никто.

Попов, наконец овладев собой, ответил коротко и твёрдо:

— Ваше Величество, я сделаю всё, что в моих силах. Рацию к 1900 году. Радиопеленгатор как только будет готов первый образец радиостанции. Даю слово.

Кирилл пожал ему руку. Он знал, что только что приобрёл для России ещё одного человека, на которого можно положиться. Попов был не из тех, кто бросает слова на ветер. Если он сказал «сделаю», значит, сделает.

Они проговорили ещё около получаса, обсуждая детали. Попов рассказывал о том, какие именно трудности предстоит преодолеть: несовершенство когерера, необходимость мощного источника тока, отсутствие хороших антенн. Кирилл слушал, задавал вопросы, предлагал решения. Некоторые из них были настолько неожиданными, что Попов на мгновение терял дар речи. Так, например, император предложил использовать для усиления сигнала не искровой передатчик, а незатухающие колебания, генерируемые дуговым разрядом. Попов ещё не слышал о таком способе, но идея показалась ему чрезвычайно перспективной.

Когда Кирилл наконец покинул дворец, было уже далеко за полдень. Солнце клонилось к закату, и город погружался в мягкие осенние сумерки. Он сел в экипаж и поехал в Аничков дворец, а в голове его уже складывались контуры будущего. Радиостанции на кораблях. Переносные рации в окопах. Радиопеленгаторы на береговых батареях. Всё это ещё только предстояло создать, но первый шаг был сделан. Попов получил деньги, людей и высочайшее покровительство. Остальное это дело времени.

Вечером, уже в своём кабинете, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Петербург. 20 сентября 1897 года. Провёл смотр талантов в Таврическом дворце. Осмотрел сто пятьдесят финалистов. Лучших распределил по направлениям. Попов должен создать предприятие беспроводного телеграфа, переносная рация к 1900 году, радиопеленгатор. Встречаться с ним ежемесячно. Эти люди это будущее русской науки. Через десять лет они станут элитой».

Он отложил перо и некоторое время сидел, глядя на угасающий за окном день. Потом, словно вспомнив что-то, дописал ниже, уже без обычной сухости:

«Главное это не растерять их. Не дать угаснуть. Остальное приложится».

Двадцать второго сентября 1897 года Кирилл проснулся раньше обычного. За окнами Аничкова дворца ещё стояли густые предрассветные сумерки, и только тонкая полоска зари, занимавшаяся над Невой, обещала скорый рассвет. Он лежал несколько минут, глядя в потолок, и прокручивал в голове события вчерашнего дня. Смотр талантов в Таврическом дворце прошёл удачно, но оставил после себя не только удовлетворение, но и тревогу. Слишком много было в этих залах умных, талантливых людей, которые, однако, работали каждый в своей системе координат, и в прямом, и в переносном смысле. Один измерял детали в дюймах, другой в вершках, третий в миллиметрах, но не имел хороших инструментов, чтобы эти миллиметры отмерить. Чертежи, привезённые на конкурс, были исполнены в разных масштабах и системах мер, и Кирилл, разглядывая их, в очередной раз столкнулся с проблемой, которую давно уже считал одной из главных тормозящих сил русской промышленности.

Он встал, умылся, оделся и прошёл в кабинет. На столе, среди бумаг, лежала старая книга по русской метрологии, которую он накануне вечером попросил принести из библиотеки. Он открыл её на заложенной странице и пробежал глазами знакомые строки. Аршин, сажень, верста, пуд, фунт, золотник, ведро, штоф, все эти меры, складывавшиеся веками, были не просто единицами измерения. Они были частью народной жизни, укоренившейся в языке, в обычаях, в торговых рядах и деревенских амбарах. И всё же они были безнадёжно устаревшими. Каждая губерния, каждый уезд, каждый завод имел свои местные отклонения, свои «обычные» аршины и «казённые» аршины, свои меры сыпучих тел, которые различались от ярмарки к ярмарке. Точность, которой требовала новая индустрия, была недостижима при таком хаосе.

Кирилл отодвинул книгу и подошёл к окну. Солнце уже поднялось над крышами, и город наполнялся обычным шумом. Где-то вдали, за Невой, гудели гудки заводов. Там, на этих заводах, рабочие и инженеры сейчас, вероятно, спорили о том, сколько именно линий в одном дюйме и как пересчитать сажень в метры, чтобы правильно нарезать резьбу на новой партии болтов. Или, что ещё хуже, не спорили, а просто путались, порождая брак, простои и убытки. А ведь всё это можно было исправить одним решительным шагом.

Он вызвал Витте и министра народного просвещения Делянова. Оба прибыли через час. Витте, как всегда, с кожаной папкой, в которой лежали очередные финансовые бумаги, Делянов с тростью и с тем выражением лица, которое бывало у него, когда он предчувствовал разговор о чём-то неприятном. Кирилл усадил их за стол и без долгих предисловий заговорил о метрической системе.

Он сказал, что вчера, разглядывая чертежи на конкурсе талантов, в очередной раз убедился, насколько сильно устаревшие меры тормозят развитие промышленности, науки и торговли. Россия, одна из последних великих держав, до сих пор цепляется за аршины и сажени, в то время как Франция, Германия, Италия, Австро-Венгрия и большинство цивилизованных стран уже перешли на метрическую систему, основанную на простых и универсальных единицах: метре, килограмме, литре. Метрическая система не просто удобнее: она является международным языком науки и техники, и без неё русские инженеры, купцы и военные обречены на вечные пересчёты, ошибки и недоразумения.

Витте слушал с интересом, но и с некоторой настороженностью. Он, как финансист, сразу подумал о затратах. Делянов же, как человек старой школы, начал было говорить о том, что народ привык к своим мерам, что менять их это значит сеять смуту, что деревенский мужик не поймёт, почему его пуд хлеба вдруг стал килограммом. Кирилл ожидал этих возражений и был к ним готов.

Он согласился, что переход не может быть мгновенным. Он понимает, что люди, веками измерявшие землю шагами, а зерно пудами, не откажутся от своих привычек в одночасье. Поэтому реформа будет постепенной. Указ должен быть подготовлен с расчётом на переходный период не менее пяти лет. В течение этого времени метрическая система будет вводиться поэтапно: сначала в официальных документах, затем в промышленности и торговле, затем в образовании и быту. Он попросил Витте подготовить смету на переход: переоборудование предприятий, замена измерительных приборов, печать новых учебников, переподготовка учителей. А Делянову поручил разработать план введения метрической системы в школах, с тем чтобы уже следующей осенью дети начинали изучать её как основную, а старые русские меры уже как историческую данность.