— Николай Александрович? Что-то случилось?

Он сел в кресло напротив и некоторое время молчал. Потом заговорил — не о делах, а о том, что было на душе.

— Я не могу рассказать тебе всего. Но ты имеешь право знать, что я делаю. Я готовлю операцию. Большую. Против Японии и Англии. Она должна сработать в один день, через два года. Но всё идёт не так гладко, как хотелось бы. У нас проблемы с агентами, с подготовкой, с деньгами. И я не могу быть уверен, что всё получится.

Елена отложила книгу и посмотрела на него внимательно. В её глазах не было ни страха, ни удивления. Только спокойное внимание.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что ты — часть этой жизни. Хочу, чтобы ты понимала, чем я занят. И, возможно, ты сможешь помочь.

Она чуть приподняла бровь.

— Чем я могу помочь?

— У тебя есть связи во Франции. Твои родственники, знакомые, друзья семьи. Французы не любят англичан, но у них есть свои каналы информации. Мне нужны сведения о том, что происходит в Англии. О заводах Армстронга, о флоте, о настроениях в парламенте. Если ты сможешь через свои каналы что-то узнать, это будет полезно.

Она задумалась. Потом медленно кивнула.

— Я могу написать кузине. Она замужем за французским дипломатом, который служил в Лондоне. Она много знает и не любит англичан. Но я не могу гарантировать, что она согласится помогать. Это риск.

— Я понимаю. Сделай, что сможешь. Без давления. Если она откажется — ничего страшного.

Он встал. Елена тоже поднялась. Они стояли близко, и он чувствовал тепло её тела. Она чуть улыбнулась.

— Ты странный человек, Николай. Приходишь, говоришь о войне и разведке, а потом смотришь так, будто хочешь остаться.

Он ответил не сразу.

— Может, и хочу. Но дела не ждут. Вечером увидимся.

Он вышел и вернулся в кабинет. За окнами уже смеркалось. Он сел за стол, взял перо и открыл дневник.

«Петербург. 28 сентября 1898 года. Совет безопасности. Доклад дяди: японская контрразведка активизировалась, агент под подозрением. Тайники готовы наполовину. Индия требует денег и оружия. Тесла готовит публичную демонстрацию, нужно успеть до весны. Томпсон под охраной. Решения: вывести агента, заменить его, ускорить подготовку по Тесле, начать по Томпсону. Сеть плетётся, но дыры есть. Елена предложила помощь через французские связи. Согласился. Кажется, она начинает понимать, зачем я всё это делаю. Вечером — снова к столу. Дел много».

Он закрыл дневник и пододвинул к себе папку с бумагами. Впереди был долгий вечер. Но он знал, что делает. И это знание придавало ему сил.

На следующий день он снова собрал Совет безопасности — на этот раз в расширенном составе, с Витте и Маннергеймом. Нужно было распределить ресурсы, утвердить новые сроки, подготовить людей. Он говорил долго, спокойно, без эмоций. Он знал: в таких делах эмоции — плохой советчик. Нужен холодный расчёт. И он его обеспечит.

После совещания он снова зашёл к Елене. Она сказала, что написала кузине. Она очень надеется на нее. Он поблагодарил её и поцеловал в лоб. Она улыбнулась. Это было простое, почти семейное движение. И оно согрело его сильнее, чем он ожидал.

Вечером он записал в дневник:

«29 сентября 1898. Совет безопасности. Распределили ресурсы. Тесла — приоритет. Томпсон — осень 1899. Индия — до весны. Япония — осторожно. Витте выделил дополнительные средства. Маннергейм готовит войска. Елена написала кузине. Кажется, у нас появился новый канал. Сеть становится прочнее».

Он закрыл дневник и задумался. Впереди была зима — время подготовки, время сбора сил. А потом — весна, которая всё решит. Он знал, что будет трудно. Но он также знал, что не отступит. Слишком многое было поставлено на карту. И слишком много людей — от Маннергейма до последнего рабочего на московском заводе — верили в него. Он не мог их подвести.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза. На мгновение ему показалось, что он снова в Новосибирске, в своей старой квартире, и всё это — просто сон. Но нет. Это была реальность. Его реальность. И он будет в ней жить. И бороться. И побеждать. Потому что другого пути не было.

Он открыл глаза и снова взял перо. Работа продолжалась.

Октябрь 1898 года вступил в Петербург медленно и осторожно, словно пробуя почву перед долгой зимой. Дни стояли серые и тихие, без ветра, без дождя, с тем особенным, чуть приглушённым светом, какой бывает только в северных городах на исходе осени. По утрам над Невой стелился густой туман, скрывавший противоположный берег, и в этом тумане редкие фонари казались расплывчатыми жёлтыми пятнами. Кирилл любил такие дни. Они не отвлекали. Они давали возможность сосредоточиться на бумагах, на цифрах, на докладах, которые накапливались за неделю, как опавшие листья в саду. Он знал, что зима — это время подготовки, а весна — это время действий. И потому старался использовать каждую минуту осени с толком.

Утро первого октября началось для него необычно. Едва он успел сесть за стол и разложить перед собой свежие телеграммы, как в дверь кабинета постучали, и вошла Елена. Она редко приходила к нему без приглашения, и потому её появление было неожиданным. В руках она держала небольшой конверт с французским штемпелем.

— Николай Александрович, — сказала она, — я получила ответ от кузины. Думаю, вам будет интересно.

Он поднялся, взял конверт, но не стал вскрывать сразу. Вместо этого предложил ей сесть. Она опустилась в кресло напротив, и он заметил, что она волнуется. Это было новое — видеть её взволнованной. Обычно она держалась ровно и холодно, и только в последние недели, после того вечера в Мариинском театре, между ними начало появляться что-то похожее на теплоту.

Он вскрыл конверт и пробежал письмо глазами. Кузина писала по-французски, подробно и с той особой обстоятельностью, какая бывает у людей, понимающих ценность информации. В Лондоне, сообщала она, растёт тревога по поводу русской активности в Китае. Английские газеты всё чаще пишут о «русской угрозе» на Дальнем Востоке. Завод Армстронга в Элсвике получил крупный заказ на орудия для Японии — это подтверждало, что Лондон и Токио действуют заодно. Кроме того, английские банкиры выражали недовольство тем, что Россия всё активнее использует французские кредиты, вытесняя британский капитал с континента. В письме были и другие детали: имена, даты, суммы. Всё это было полезно. Очень полезно.

Кирилл поднял глаза на Елену.

— Это ценно. Очень. Спасибо.

Она чуть улыбнулась — сдержанно, но искренне.

— Я рада, что могу быть полезна. Я не хочу быть просто украшением трона.

Он кивнул. Впервые за всё время их брака он почувствовал, что рядом с ним не просто политическая фигура, а человек, который хочет участвовать в общем деле. Это было неожиданно и приятно. Он поблагодарил её ещё раз и вернулся к бумагам. Но мысль о том, что она становится союзницей, осталась.

Через час в кабинете появился Витте. Министр финансов был, как всегда, собран и деловит. Он раскрыл папку и начал доклад о ходе строительства моторного завода в Москве.

— Ваше Величество, после вашего вмешательства и выделения дополнительных заключённых стройка ускорилась. Стены главного корпуса подняты до уровня второго этажа, идёт монтаж перекрытий. Кровлю начнут укладывать в ноябре. Оборудование частично закуплено, часть уже доставлена на площадку. Пуск первой очереди планируется на весну 1899 года, как и было обещано. Первые двигатели пойдут на ГАЗ в Нижнем Новгороде и на авиационный завод в Воронеже.

Кирилл кивнул. Он ждал этого завода с особым нетерпением: без собственных моторов не будет ни танков, ни аэропланов, ни полноценной автомобильной промышленности.

Витте продолжил. Он доложил, что металлургическая программа набирает обороты. Первые партнёрства с частными владельцами оформлены: Юзовский и Брянский заводы уже работают в режиме 50 на 50. Началась модернизация: устанавливаются мартеновские печи, подводятся железнодорожные ветки, расширяются прокатные цеха. К концу года ожидается первый прирост выплавки стали. К 1900 году планируется удвоить производство, а к 1908 — выйти на десять миллионов тонн в год. Цифра казалась фантастической, но Кирилл знал: без неё не обойтись.