Он вызвал Витте ранним утром, ещё до завтрака. Министр финансов, привыкший к тому, что император не считается ни со временем, ни с усталостью, явился с неизменной толстой кожаной папкой, в которой на этот раз лежали документы по московскому моторному заводу. Кирилл ещё в Москве обратил внимание, что ни начальник строительства станкостроительного завода, ни его родственник даже не упомянули о моторном проекте, и это его насторожило. Теперь он хотел услышать объяснения от самого Витте.
Министр финансов начал доклад без предисловий, словно ожидал этого вопроса. Московский моторный завод, запланированный зимой по личному повелению императора, столкнулся с серьёзными трудностями. Главная проблема была в земле. Участок, выбранный на восточной окраине Москвы, неподалёку от Рогожской заставы, частично принадлежал городу, а частично двум частным владельцам, купцам первой гильдии. С городской землёй вопрос решили быстро, а частники вдруг запросили цену, вдвое превышавшую рыночную. Они явно почуяли, что казна спешит, и решили на этом нажиться. Пока шли переговоры, пока чиновники готовили документы, пока губернская канцелярия перекладывала бумаги с места на место прошло больше полугода. Стройка, которая должна была начаться в марте, даже не приступала к закладке фундамента.
Кирилл слушал и чувствовал, как в нём поднимается знакомая, холодная ярость. В прошлой жизни он десятки раз сталкивался с тем, как частные интересы встают на пути государственных. Спекулянты, наживающиеся на казённых заказах, чиновники, нарочно затягивающие согласования, всё это было отвратительно знакомо. Но здесь, в этом времени, он был не просто менеджером. Он был императором. И он не собирался ждать, пока купцы соизволят снизить цену. Он подозвал Стрепетова и продиктовал короткое, жёсткое распоряжение: выкупить участок по двойной цене немедленно, деньги взять из личного фонда Его Величества. Но купцам этим передать также, что император лично запомнил их имена и отчества и что, если на их предприятиях в ближайший год обнаружится хоть малейшее нарушение, они пожалеют о своей жадности.
Витте чуть заметно улыбнулся, но тут же снова стал серьёзен. Он добавил, что помимо земельного вопроса есть и кадровый. Инженеров-двигателистов в России по-прежнему мало. Те, что есть, работают либо на ГАЗе в Нижнем Новгороде, либо на пермских заводах. Московский завод, когда будет построен, сможет привлечь лучших, но для этого нужно, чтобы было куда привлекать. Кирилл согласился. Он распорядился одновременно со строительством завода открыть при нём техническое училище, так, как это делалось при всех его крупных предприятиях. И добавил, что московский моторный завод не должен дублировать нижегородский. ГАЗ делает автомобильные двигатели, а новый завод должен сосредоточиться на более мощных моторах:для тракторов, броневиков и будущих аэропланов. Здоровая конкуренция, но без распыления сил.
Покончив с московскими делами, Кирилл перешёл к главной цели предстоящей поездки. Он ещё весной, читая сводки о ходе строительства военно-морской базы и верфи на Мурмане, дал себе слово, что лично посетит эту стройку, как только позволит время. Теперь время пришло. Он хотел видеть всё своими глазами и не только Мурман, но и лесную фабрику в Архангельске, которая за три года стала его любимым и самым успешным детищем. Оба пункта лежали на севере, и он решил совместить их в одной поездке. Тем более, что путь на Мурман всё равно шёл через Архангельск: железной дороги на Кольский полуостров ещё не существовало, и добираться туда можно было только пароходом вдоль побережья.
Двадцать восьмого августа императорский поезд отошёл от перрона Николаевского вокзала и взял курс на север. За окнами проплывали подмосковные рощи, затем были тверские поля и перелески, затем новгородские берёзовые чащи. Кирилл работал в своём купе, но чем дальше на север уходил поезд, тем чаще он отрывался от бумаг и смотрел в окно. Пейзаж становился суровее, деревни попадались всё реже, а леса всё гуще. За Вологдой началась настоящая северная глухомань: бескрайние ельники, мшистые болота, редкие полустанки, у которых толпились местные жители в тулупах, вышедшие поглазеть на царский поезд. Воздух, вливавшийся в открытую форточку, был холодным и чистым, пах хвоей и приближающейся осенью.
В Архангельск прибыли на третьи сутки, ранним утром. Город встретил Кирилла знакомым запахом моря, смолы и свежераспиленного леса, тем самым запахом, который он запомнил с первого своего визита. На перроне его ждали Савва Морозов и начальник фабрики. Морозов, в своём неизменном сюртуке, но теперь с орденом на шее, заметно постарел за эти годы, однако держался бодро и, кажется, даже помолодел при виде императора. Он сразу, без долгих предисловий, предложил ехать на фабрику.
Экипаж тронулся по дороге, ведущей к лесной фабрике. Но сама дорога теперь была иной, не разбитая колея, какой Кирилл помнил её по прошлым приездам, а полноценное шоссе, укреплённое гравием и обсаженное молодыми соснами. Вдоль насыпи тянулись штабеля готовой продукции, укрытой рогой. Навстречу то и дело попадались грузовые составы, гружённые доской и фанерой. Фабрика работала, и работала так, как Кирилл и мечтал.
Когда экипаж обогнул последний холм, Кирилл невольно задержал дыхание. За три года, прошедшие с закладки первого камня, фабрика превратилась в огромный промышленный городок. Несколько длинных кирпичных корпусов с высокими застеклёнными крышами тянулись вдоль берега Северной Двины. Из труб котельной валил ровный белый дым. У причалов, выстроенных на казённые деньги, стояли пароходы под норвежским, голландским, датским и французским флагами. Краны, работавшие от паровых машин, поднимали тюки с фанерой, и грузчики ворочали доски, укладывая их в трюмы. Всё это гудело, двигалось, дышало и было живым воплощением его идей.
Морозов повёл императора в мебельный цех: тот самый, о котором они говорили два года назад. Цех, построенный по прошлогоднему указу, работал на полную мощность. Внутри пахло свежей древесной стружкой, лаком и полировочной пастой. Десятки станков: фрезерных, токарных, шлифовальных превращали прямые доски в изогнутые спинки стульев, филёнчатые фасады шкафов, точёные ножки столов. В отдельном зале, залитом светом, стояли готовые гарнитуры из карельской берёзы: столы, стулья, комоды, книжные шкафы. Всё это было сделано с таким мастерством, что Кирилл, человек, далёкий от мебельного искусства, невольно залюбовался. Морозов с гордостью сообщил, что мебель продают во Францию и Англию по ценам, втрое превышающим стоимость сырой доски. Спрос растёт, заказы расписаны на полгода вперёд.
Затем они прошли в питомник. Там, где когда-то Кирилл приказал высаживать новые деревья на месте вырубок, теперь раскинулось несколько десятин ровных рядов саженцев: сосны, ели, лиственницы. Молодые деревца, ещё недавно бывшие хрупкими ростками, поднялись уже на пол-аршина. Полив был устроен при помощи системы труб и насосов, подававших воду из соседнего ручья. Морозов доложил, что теперь не только восстанавливают собственные вырубки, но и продают саженцы другим хозяйствам, а казна получает дополнительный доход, а леса вокруг Архангельска перестают исчезать.
После фабрики Кирилл прошёл в рабочий посёлок. Николаевки, те самые трёхэтажные дома на четыре подъезда, спроектированные по его личному указанию, стояли ровными рядами. Из труб вились дымки. В палисадниках цвели поздние цветы. Возле одного из домов стайка ребятишек играла в мяч, и Кирилл, взглянув на них, улыбнулся. Рядом с жилыми домами разместился детский сад, это было одноэтажное здание с верандой, где под присмотром воспитательницы играли малыши. Морозов заметил, что сад пользуется огромным спросом, и родители, уходя на смену, спокойны за своих детей.
Кирилл спросил о техническом училище. Морозов доложил, что здание построили, преподавателей нашли, помогли из Петербурга, как и обещал император. Первый набор учеников приступил к занятиям месяц назад. Пока их немного, всего около сорока человек, но Морозов надеялся, что через год число удвоится. Кирилл одобрил это и распорядился, чтобы лучших выпускников отправляли на стажировку в Пермь, на станкостроительный завод.
