— Сергей Юльевич, я помню наш разговор в марте. Вы тогда говорили, что казна выдержит, если мы не будем начинать новых строек. Но Транссиб это не новая стройка. Это та самая стройка, ради которой мы и затевали всё остальное. Я видел своими глазами, как люди работают там за паёк, как тайга отступает перед рельсами. Я не могу сказать им: подождите ещё год. Поэтому деньги должны быть найдены.
Витте вздохнул, но возражать не стал. Он и сам понимал, что дорога это хребет империи, и без неё всё остальное повиснет в воздухе. Он раскрыл папку и предложил пакет мер. Первое: расширить винную монополию на Сибирь и Дальний Восток. Это даст дополнительно около сорока миллионов в год. Второе: повысить акцизы на предметы роскоши: французское шампанское, итальянские вина, английские экипажи, шёлк, кружева. Богатые заплатят, а казна пополнится ещё на пятнадцать миллионов. Третье: выпустить внутренний заём: облигации государственного займа, которые будут продаваться крупным промышленникам и банкам. Морозов уже дал предварительное согласие взять на три миллиона. Нобели на два. Четвёртое: провести ревизию расходов военного ведомства и выявить скрытые резервы. По расчётам Витте, это могло дать ещё около десяти миллионов. В сумме набегало шестьдесят пять, это почти достаточно, чтобы покрыть дефицит и ускорить дорожное строительство.
Кирилл выслушал и утвердил все пункты, но с одной оговоркой. Он потребовал, чтобы каждый потраченный на Транссиб рубль был на виду. Пусть Витте ежемесячно представляет ему отчёт о том, сколько денег ушло на рельсы, сколько на шпалы, сколько на жалованье рабочим. Он знал, что в дорожном строительстве воруют не меньше, чем в интендантстве, и не собирался давать казнокрадам ни малейшей лазейки. Витте, привыкший к подобным требованиям, молча кивнул и записал.
Затем они перешли к обсуждению текущих расходов. Витте сообщил, что московский моторный завод наконец сдвинулся с мёртвой точки: после личного вмешательства императора земельный вопрос решили, и строительство началось. Правда, темпы пока не те, что хотелось бы, но он рассчитывал, что к весне завод выйдет на плановый график. Кирилл заметил, что будет следить за этим лично, и если через месяц не увидит прогресса, приедет в Москву ещё раз и тогда уже не с разговорами, а с проверкой.
После Витте настала очередь Делянова. Министр народного просвещения вошёл, опираясь на трость, и его бледное, утомлённое лицо не предвещало ничего хорошего. Кирилл предложил ему сесть и сразу перешёл к делу. Метрическая реформа, объявленная им в конце сентября, требовала огромной подготовительной работы, и Кирилл хотел знать, как она продвигается.
Делянов докладывал с той осторожностью, которая была свойственна старым чиновникам, привыкшим к тому, что любое новшество может обернуться неприятностями. Он сказал, что в министерстве создана специальная комиссия, которая занимается разработкой учебных программ. К весне планируется выпустить новые учебники по арифметике и геометрии, в которых метрические меры будут даваться как основные, а старые русские как дополнительные, исторические. Но проблема в том, что учебников не хватает. Типографии загружены, бумага дорожает, а средств, выделенных на этот год, явно недостаточно. Делянов просил дополнительно сто тысяч рублей на печать и распространение учебников, а также на изготовление наглядных пособий: таблиц пересчёта, линеек, мерных лент.
Кирилл выслушал его и, подумав, согласился выделить средства. Но он потребовал, чтобы уже к новому году в каждой школе, в каждом училище, в каждой волостной избе висели таблицы пересчёта, а к началу нового учебного года дети начинали изучать метры и килограммы не как абстракцию, а как живую, работающую систему. Он сказал, что реформа эта не просто смена мер. Это смена мышления. И если мы не научим детей мыслить в новых категориях, то через десять лет получим поколение, которое не понимает ни старых, ни новых мер.
Делянов кивал, что-то помечал в своём блокноте, но по его лицу было видно, что он всё ещё сомневается. Кирилл, заметив это, добавил, что понимает его опасения. Перемены всегда пугают. Но Россия не может оставаться в стороне от мирового прогресса. Метр это язык, на котором говорит вся Европа. И если мы хотим, чтобы нас слышали, мы должны говорить на том же языке.
После Делянова Кирилл сделал короткий перерыв, чтобы размяться и выпить чаю. За окнами всё так же моросил дождь, и серый свет, лившийся в окна, делал кабинет ещё более мрачным. Но Кириллу было не до погоды. Он знал, что впереди ещё три разговора, и оба не из лёгких.
Не успел император попить чай, как в кабинет вошёл Столыпин. Он был, как всегда, подтянут, но в его глазах читалась та особая, накопившаяся за месяцы разъездов усталость, которую не скроешь ни выправкой, ни тёплой улыбкой. Кирилл предложил ему сесть и сразу спросил о Крестьянском банке. Он помнил, как год назад сам настаивал на том, чтобы ссуды выходили из общины и крестьянские дворы получали средства на обустройство, и теперь хотел понять, насколько успешно работает эта система.
Столыпин докладывал спокойно, но не скрывал трудностей. За прошедший год банк выдал ссуд на сумму, вдвое превысившую показатели прошлого, и спрос продолжал расти. Однако средств не хватало: крестьяне, поверившие в реформу, выстраивались в очереди, а казна не поспевала за их нуждами. Столыпин предложил расширить уставной капитал банка за счёт казённых вливаний и разместить дополнительный облигационный заём среди крупных промышленников. Кирилл выслушал его и одобрил, но потребовал, чтобы ссуды выдавались не всем подряд, а прежде всего тем, кто действительно переходит на хутора и отруба, чтобы не плодить спекулянтов.
Затем разговор перешёл к урожаю. Столыпин с гордостью сообщил, что в чернозёмных губерниях крестьянские хозяйства, вышедшие из общины, дали урожайность в полтора-два раза выше, чем у общинников. В его голосе слышалась не только чиновничья радость, но и что-то личное: он верил в то, что делал. Кирилл, глядя на него, подумал, что этот человек, быть может, единственный из всех его министров до конца понимает, зачем он строит эту новую Россию. Они проговорили ещё около получаса, обсуждая, как ускорить переход крестьян к самостоятельному хозяйству, и когда Столыпин ушёл, в кабинете осталось ощущение, что дело сдвинулось с мёртвой точки.
Следующим пунктом программы была встреча с Макаровым и Бубновым. Адмирал вошёл первым, а за ним, чуть робея, следовал молодой человек лет двадцати семи, в форме морского инженера. Иван Григорьевич Бубнов, как было доложено императору, только на прошлой неделе вернулся из командировки в Николаев, где участвовал в испытаниях новых котлов, и теперь, представленный государю, явно не знал, куда девать руки. Кирилл, чтобы разрядить обстановку, сам подошёл к нему, пожал руку и усадил за стол.
Он заговорил первым, без церемоний. Сказал, что наслышан о работах Бубнова по теории кораблестроения, что ему рекомендовали его как человека, который способен создать новый тип подводной лодки: более совершенный, чем тот, что испытан в Кронштадте. Кирилл напомнил, что сегодня русский флот только начинает осваивать подводные аппараты, и от того, насколько быстро и успешно пойдёт это дело, зависит будущее морской войны. Он спросил Бубнова, готов ли тот взять на себя эту задачу.
Бубнов, ещё недавно робевший, при этих словах выпрямился, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который Кирилл научился распознавать у людей, нашедших своё призвание. Он ответил, что готов, что у него уже есть кое-какие идеи, что он много думал о том, как улучшить конструкцию лодки, увеличить её скорость и дальность, сделать её более надёжной. Он говорил быстро, сбивчиво, но с такой страстью, что Кирилл невольно улыбнулся.
Тогда император изложил свой план. Бубнов будет работать вместе с Макаровым. Адмирал поможет ему во всём: с людьми, с финансированием, с доступом к верфям и заводам. Но постепенно, по мере того как Бубнов будет набираться опыта, Макаров станет отходить от подводной тематики и сосредоточится на командном корабле и Мурманской верфи. Через год-два Бубнов должен будет полностью взять на себя руководство подводным направлением. Кирилл спросил, согласен ли он на такие условия.
