Глядя на эту картину, я в очередной раз задался вопросом: “Почему я использую своего самого верного товарища и начальника безопасности как водилу? Не похоже ли это на забивание гвоздей микроскопом? И снова в голову пришел извечный ответ — он единственный, кому я безусловно доверяю. Не станет ли это когда-то моей ошибкой?”

— Вить, — сел на заднее сидение, — тебя не унижает нынешнее положение?

— Меня унижает, что я пропустил похороны матери, потому что сидел на зоне. А это меня не унижает. Тем более я прекрасно знаю, что надежного водилу ты себе после гибели Нади все еще не нашел. Да и не особо ищешь, — пробасило спереди. Гром внимательно следил за дорогой и то и дело стрелял взглядом в зеркала. Нас сопровождали две машины с ребятами.

«Приеду домой и отпущу их. А то прилетели из Доминиканы и сразу в переплет попали. Уставший человек — невнимательный человек».

— Ты прав. Звон тогда хороший отпечаток на мне оставил.

“Почему я начал снова возвращаться в прошлое? Старался ведь забыть всё. Может, сейчас в моей жизни происходят настолько существенные перемены, что требуется переосмыслить и отпустить прошлое?”

Ведь это именно водитель жены оказался тогда крысой. Он сдавал передвижения моей семьи. И благодаря ему Варя осталась сиротой, будучи совсем малышкой.

Откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и вспомнил, как тогда выходил из леса: рубашка вся в крови, как и брюки. Костяшки сбиты, мышцы горят. Эта падаль стала фаршем, но мне легче не стало. И дочери моей тоже легче не стало.

Пробок не было, и мы добрались до дома достаточно быстро.

— Замени ребят, пусть отдохнут после тропиков, — бросил Грому и, не дожидаясь ответа, пошёл к дому.

По очищенным от снега ступенькам, мимо припорошенных кустов — Татьяна всегда следила, чтобы дорожка была чистой, это у неё что-то вроде ритуала. К ногам тут же подкатились оба питбуля — радостные, тыкались пегими лбами в ладони, сопели, наступали на ноги. Погладил обоих — тёплые, живые, ни о чём не думающие, кроме того, что хозяин наконец дома — и вошёл.

В доме пахло тушёным мясом и чем-то сдобным — Татьяна всегда готовила, когда нервничала, это у неё вместо валерьянки. Было тепло, чисто, горел камин в гостиной — и всё это домашнее спокойствие раздражало сейчас, потому что никак не вязалось с тем, что клокотало внутри.

— Ох, Игорь, — она появилась из кухни, вытирая руки о передник, и посмотрела на меня тем взглядом, который я научился читать ещё двадцать лет назад — без слов, без вопросов, просто смотрела и уже всё понимала. — Варюшечка спит, я проверяла. Дышит ровно, цвет нормальный. Я уж чего и думать не знаю — среди бела дня и так крепко.

— Это нормально, мам Тань, — опустился на диван напротив огня. — Она сегодня такого натерпелась, что врачи седатик укололи. Поспит, скорее всего, до самого вечера, а то и до утра. Пусть спит — это сейчас лучшее, что с ней может происходить.

Татьяна на секунду замерла в дверях — в глазах мелькнуло что-то, что она не стала озвучивать. Она с нами живёт ещё со времён, когда я не был женат. Надю любила как дочь, Варьку с рождения едва ли не внучкой считает — я уверен, что о мыслях моей дочери она знает больше, чем я. Женщине всегда проще с женщиной говорить. Её единственный сын погиб в Чечне, муж и того раньше умер от рака. Она была соседкой моей матери, знала меня ещё пацаном. Конечно, знает, кто я — но ни разу за все эти годы не отнеслась ко мне как к бандюку. Тем и стала «матерью» — в отличие от родной, которая решила уехать в Беларусь к родне, лишь бы не быть рядом с сыном-зеком. Не вытерпела позора хрупкая душа педагога. Сейчас Татьяна у нас кто-то вроде экономки, матери, бабушки и управленца — всё в одном лице. Бывшая должность главного бухгалтера оставила в ней командирскую жилку, а потеря сына — нерастраченную любовь, которую она исправно тратит на нас с Варей.

Молча принесла чай, поставила рядом, присела в кресло напротив, сложив руки на коленях. Умеет, когда надо — редкое качество.

Я достал из кармана магазин, из второго — Ритин пистолет, стал вертеть в руках. «Макаров» старенький, но ухоженный — видно, что не лежал мёртвым грузом в ящике, а был в деле, за ним следили. Прицел не сбит. Перевернул рукоять — и наткнулся взглядом на гравировку, вдавленную в металл аккуратными тонкими буквами.

«От папы, моей маленькой львице».

«О как».

Татьяна дёрнулась от резкого щелчка, когда я загнал магазин в рукоять, но с места не встала — привычная, хотя лёгкий страх в глазах никуда не делся за все эти годы. Некоторые вещи не привыкаются до конца, и это, пожалуй, правильно.

— Это новый пистолет? — спросила она.

— Нет, пистолет достаточно старый.

— Это не твой, — сказала она утвердительно, разглядывая пистолет в моих руках.

— Не мой.

— Это ты для Варюшки? — вздохнула Татьяна.

— Нет. Это пистолет той, которая спасла Варвару, — все еще сосредоточенно рассматривая гравировку ответил я.

Она помолчала, глядя на гравировку — я видел, как она читает, как складывает что-то своё в голове.

“Папа-бизнесмен подарил дочери пистолет с гравировкой. Не именной — значит, папаша тоже стреляный воробей. Становится всё интереснее.”

— Она погибла? — женщина в ужасе приложила ладонь ко рту.

— Кто? — не понял я.

— Ну та, что Варюшку спасла, — объяснила мне, как тупому. — Пистолет же у тебя.

— Что? Нет. Рита жива, — я произнёс это так, словно её гипотетическая смерть была чем-то в принципе невозможным, и только потом поймал себя на этой интонации.

— Рита? — Татьяна чуть наклонила голову, заглядывая мне в глаза с тем выражением, от которого хочется сменить тему.

— Маргарита. Там сложная история, мам Тань, — ушёл я от прямого ответа, но эта женщина будет поопытнее любого фсбшника в допросах — она просто ждала, не торопила, смотрела. — Вдова. Двое детей. Оказалась рядом с Варькой случайно — и не прошла мимо. Это всё, что тебе нужно знать.

— Игорек, — она ласково накрыла мои руки своими — те самые, что держали Ритин пистолет. — Это то, что я думаю?

— Возможно, — не стал отнекиваться я и поднял на неё взгляд.

Она несколько секунд смотрела на меня — молча, внимательно — потом откинулась на спинку кресла.

— Игорек, ты очень хороший мальчик.

Я поднял на неё взгляд с нескрываемым удивлением.

— И не смотри на меня так. Я вижу, что над тобой сгущаются тучи, и что ребёнка не побрезговали вплести в твои проблемы. Ты очень хороший мальчик. Но хорошие мальчики в нашем мире остаются ни с чем и теряют всё.

Я помолчал. Смотрел на неё — на эту женщину, которая знает меня дольше, чем большинство живых людей в моём окружении, и которая никогда не говорит просто так.

— Это ты к чему, мам Тань?

— Ты понял к чему, — спокойно ответила она и поднялась. — Ужинать будешь?

Я опустил взгляд обратно на пистолет. На гравировку.

«От папы, моей маленькой львице».

— Буду, — сказал я. — Только сначала позвоню.

Достал телефон, набрал Грома.

— Рыжова берём завтра. Тихо, без шума — мне нужен живой и разговорчивый. И скажи ребятам: с завтрашнего утра Крытый под плотным наблюдением. Каждый шаг, каждый звонок, каждый человек, с которым пересекается, — сделал паузу, глядя на огонь в камине. — Я слишком расслабился и затянул, Гром. Пора рубить головы.

Женя позвонил в половину десятого утра — я ещё сидел с кофе у камина, в котором догорали ночные угли, и смотрел на Ритин пистолет, который так и остался лежать на столе с вечера. Убирать не стал — сам не знаю почему. Может, потому что с гравировкой этой всё никак не мог разобраться внутри, а может, просто забыл. Врать самому себе я умею, когда надо.

— По Рыжову, Игорь Игоревич.

— Слушаю.

— Взяли тихо, как просили. Мужик оказался понятливый — как увидел ребят, сразу сообразил, что запираться себе дороже. Говорит охотно, даже с энтузиазмом, — в Женькином голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Нападение на Власову организовывал через него некий Слон. Рыжов чисто посредник и за что про что не в курсах. Лично не встречались никогда — только голос, посредники, счета. Рыжов Слона не видел, но говорит: из Рязани, большой человек в системе. Контролирует финансовые потоки. Деньги серьёзные через него проходят. Самого слона в глаза не видел, деньги получал из ячейки в банке, оформленной на его же имя.